Карбоньери никак не мог смекнуть, откуда он знает, и сказал:
— Если уж вам так хочется называть тех зверюшек, которых вы мне дали, кошками, — это ваши проблемы, а не мои.
— Я дал тебе кроликов!
— Ну их я и сготовил! Вон там головы и шкурки! Корсиканец увидел кроличьи головы и шкурки и окончательно запутался.
— Получается, этот врач сам не знает, что болтает.
— А, так это врач сказал! — воскликнул Карбоньери, еле переведя дух. — Так это же он над вами издевается! Вы ему скажите, что так шутить нехорошо.
Совершенно счастливый Филидори отправился в столовую и заявил врачу:
— Болтаете Бог знает что, доктор! Это вино вам в голову ударило. Круглые там ребрышки или плоские, я все равно знаю, что это кролики! Там их шкурки и головы.
Матье тогда едва уцелел. И несколько дней спустя решил оставить столь опасную должность.
Время решительных действий приближалось. Барро должен уехать через несколько дней. Вчера я ходил повидаться с его женой-толстушкой, которая, кстати, сильно похудела, сидя на диете из рыбы и овощей. Эта добрая женщина пригласила меня в дом и дала бутылку кенкины. Они готовились к отъезду. Вся комната была забита полуупакованными ящиками и сундуками.
— Папийон, — сказала мадам Барро, — я не знаю, чем отблагодарить тебя за твою доброту. Ведь когда улов у тебя был небогатым, ты отдавал мне всю рыбу. И теперь благодаря тебе я чувствую себя куда лучше, похудела на четырнадцать килограммов. Чем тебя отблагодарить?
— Мне очень нужен хороший компас, мадам. Маленький, но точный. Это сложно?
— Не так уж и сложно, Папийон, но для этого нужно время. А у нас всего три недели осталось.
За неделю до отъезда эта великодушная женщина, не сумев достать компас на острове, специально отправилась в Кайенну. И через четыре дня вернулась с великолепным антимагнитным компасом.
К концу пятого месяца я знал на острове каждый угол и закоулок. Наилучшим местом для постройки плота был, по моему мнению, сад возле кладбища, где когда-то работал мой друг Карбоньери. Я попросил его снова занять эту должность и постараться обходиться без чьей-либо помощи. Он согласился и благодаря Дега получил это место.
Однажды утром, проходя мимо дома нового коменданта с прекрасным уловом, я услышал, как заключенный из «домашних» мальчиков говорит какой-то молодой женщине-
— Мадам, вот тот человек, который носил рыбу мадам Барро.
Хорошенькая темноволосая и загорелая женщина немного восточного типа воскликнула:
— Так это Папийон? — и обратилась ко мне: — Как-то мадам Барро угостила меня изумительным блюдом из крабов вашего улова. Зайдите! Надеюсь, не откажетесь от стаканчика вина и козьего сыра, который мне только что прислали из Франции?
— Нет, благодарю, мадам.
— Но почему нет? Вы же заходили к мадам Барро, почему бы и ко мне не зайти?
— Я заходил с разрешения ее мужа.
— Послушайте, Папийон, мой муж командует в лагере, а командир в доме я. Заходите, не стесняйтесь!
Я почувствовал, что эта хорошенькая волевая женщина может быть или очень полезной, или крайне опасной для меня, я зашел.
В стойловой она угостила меня ветчиной и сыром, а потом без всяких церемоний присела напротив и налила мне вина, а затем кофе с отличным ямайским ромом.
— Папийон, — сказала она, — несмотря на всю предотъездную суету, мадам Барро сумела рассказать мне о вас. Я знаю, она была единственной на острове женщиной, которая получала от вас рыбу. Надеюсь, и мне вы не откажете?
— Я давал ей рыбу, потому что она болела. А вы, насколько можно судить по вашему виду, вполне здоровы.
— Я никогда не вру, Папийон. Да, я действительно здорова, но я родилась у моря и обожаю рыбу. Я из Орана. Меня смущает только то, что вы не берете за рыбу денег. Это ставит в неловкое положение.
Короче, она уговорила меня, и я согласился поставлять ей рыбу. Отдал ей килограмма три султанки, шесть лангустов и только закурил, как в комнату вошел комендант. Увидев меня, он сказал:
— Жюльетт, я же предупреждал за исключением помощника по дому ни один заключенный не должен переступать нашего порога!
Я вскочил, но она сказала:
— Это заключенный, о котором говорила мадам Барро. Кроме него, никто заходить не будет. Мы договорились, что он станет приносить мне рыбу.
— Хорошо, — сказал комендант. — Ваше имя?
Я уже было снова привстал, но Жюльетт, положив мне руку на плечо, заставила сесть.
— Это мой дом, — сказала она, — и комендант здесь не комендант. Он просто мой муж — господин Пруйе.
— Благодарю, мадам. Мое имя Папийон.
— А-а, так я о вас слышал! И о вашем побеге из больницы в Сен-Лоране, и о прочих подвигах тоже. Кстати, один из охранников, которого вы тогда оглушили, мой племянник.
Жюльетт весело расхохоталась.
— А, так это вы вырубили беднягу Гастона? Впрочем, это не повлияет на наши отношения.
— Скажите, — обратился ко мне комендант, — а вы давно рыбачите? И какая у вас работа, что вы можете себе это позволить?
— Я ассенизатор. Заканчиваю работу в шесть утра и тут же беру удочку.
— А потом сидите с ней целый день, — добавила Жюльетт.
