После окончания университета у новоявленного врача есть две пути – попробовать остаться в городе и найти работу или стать «земским доктором» – отправиться в село или поселок. «Двадцать два» всегда для меня было роковым числом. Именно в 22 года Вера решила полностью изменить свою жизнь: она переехала в другую страну, а отношений на расстоянии нет, как бы ты не старался, не придумывал себе красивую иллюзию. Вера хотела драйва и новых ощущений, а я был лишь очередным аэропортом для самодостаточного лайнера. Нет желаний, кроме одного – ничего не делать. Нет устремлений, кроме стремления в небытие, – так бы я сказал об этом.
Когда я был маленьким, я часто видел, как мама с папой целуют друг друга. Когда я спрашивал у них, зачем они это делают, они смеялись и говорили, что любят друг друга. А когда я спрашивал: “Значит любовь – это целовать друг друга?” они опять смеялись и гладили меня по голове.
Я родился в Лукау, небольшой деревушке на краю моря. Это было тихое и спокойное место, где царило вечное лето, далёкое от городского шума и суеты, на тот период насчитывающее всего полторы тысячи населения. Деревня жила в основном за счёт морского промысла, и каждое утро сотни матерей провожали своих мужей и сыновей в море.
Тогда у меня было всё, что нужно ребёнку для счастья – у меня было море. А если у ребёнка есть море – ему больше не нужно ничего. Я мог проводить на берегу целые часы, купаясь и загорая, я сидел на пирсе с моей маленькой удочкой в руках, я бегал в порту, с интересом разглядывая лодки. Рыбаки учили меня завязывать морские узлы и закидывать сети, вскрывать раковины, чтобы доставать из них жемчужины, учили определять время, когда наступает прилив и отлив. А ещё я очень любил собирать необычные раковины, и мог пройти несколько километров вдоль берега, собирая их. Именно так я и познакомился с Верой.
Я помню тот летний день в мельчайших подробностях – с утра бабушка попросила меня вынести мусор. “Ты уже большой” – сказала она и вручила мне в руки ведро. Затем я, чувствуя себя настоящим восьмилетним мужчиной, помогал ей чистить овощи для обеда. После обеда я был предоставлен самому себе и решил, что проведу остаток дня в поисках раковин. Я хотел найти раковину оманайта – рыбаки говорили, что они очень-очень старые и очень-очень редкие.
Море. Мне так нравилось смотреть на волны и слушать крики чаек. Мне нравилось заходить в воду по самые щиколотки, а затем смотреть, как вода сглаживает мои следы в песке. Иногда я мог просто перебирать песок руками, присев на корточки.
Я прошёл уже довольно большое расстояние, заглядывая под каждый камешек, но желанной раковины оманайта нигде не было. Я тогда был немного сердит на неё – мне казалось, что раковина специально от меня прячется. Я так пристально смотрел себе под ноги, стараясь не пропустить ничего, что не сразу услышал голос, который спросил: “Привет. Ты тоже ищешь раковины?”
Я поднял голову и замер от удивления – передо мной стояла девочка. Нет, не подумайте, что я их никогда не видел – я видел много разных девчонок, но такой, как она.… В Вере было что-то особенное – что-то, что заставило меня открыть рот и покраснеть.
– Ты чего? – она улыбнулась и прищурила глаза.
– Я ничего. Я. Это. Раковины. Вот.
Я тогда не сразу понял, что изменилось. Позднее, когда я пытался определить, что такое произошло, я ловил себя на мысли что думаю о Катарине, как о маме. О том, что я сделаю всё, чтобы она не попросила, никогда не дам её в обиду, не хочу, чтобы она расстраивалась и всё такое. Только разница была в том, что если в отношении к маме это было как само собой разумеющееся, то к Вере… словом, я просто хотел этого.
– Смешной ты, – она улыбнулась опять.
– Чего? Чего это? Я… я обычный, – буркнул я: – Я раковины собираю.
– И много нашёл?
– Да я одну ищу, она редкая очень. Оманайта…
Так началась наша дружба. Теперь мы вместе гуляли по пляжу, ловили рыбу и собирали раковины. Я узнал, что семья Веры приехала в деревню лишь недавно, о том, что её отец был фермером, а теперь стал рыбаком, но кажется, ему так даже больше нравится. Мы говорили о море, о родителях, опять о море и о тысяче вещей, в которых мы ничего не понимали. Уже тогда я замечал, что мне нравится смотреть на золотистые волосы Веры, нравится смотреть в её карие глаза. Нравится – для меня тогда это было, как нравится вкус мороженного, или крики чаек на берегу. Хотя… Вера мне нравилась больше, чем какие-то чайки, я засыпал с мыслями о ней, а мой юный разум рисовал сцены будущего, в которых мы всегда были вместе.
