Он здесь, в его доме. В его кабинете. В его кресле. Храпит, раскрыв рот. Снизу из гостиной слышны голоса, звенит посуда, а здесь, в кабинете на втором этаже, тикают на стене часы, но храп Гундионова более реален, он возвращает к жизни: нет, не видение это, не исчезнет гость в кресле с запрокинутой головой, он уже просыпается, трет глаза и зевает, уже смотрит украдкой из-под опущенных век.
Павел Сергеевич поспешил прикрыть дверь и снова спустился в гостиную.
— Он кто? — спросил сын.
— Никто. Гость.
— Старый твой друг. Так представился.
— Пожалуй. Да.
— Малость не в себе, по-моему.
— Ошибаешься.
— Тем более интересно! — заметил сын. — Пойду, говорит, к себе в кабинет. И пошел. К себе. Мы выразили легкое недоумение. Но он сказал, что это его дом.
— Так и есть, — отозвался Павел Сергеевич.
Сын с невесткой уже не переглядывались, смотрели на него с удивлением. И он продолжал удивлять:
— Это его дом, так и есть.
— В смысле мой дом — твой дом?
— В смысле дом ему принадлежит. Соберите-ка на стол, ребята.
— Не понимаю, — сказал сын.
— Не надо все понимать. Соберите на стол и уходите. Оставьте нас вдвоем.
— Ну, рассказывай. Как живешь?
— Хорошо живу.
— Вижу. Полтинник набежал?
— Вот-вот будет.
— Звание дают?
— Послали документы.
— Таланты в тебе открылись. Кто бы мог подумать.
— Не говорите.
— За это стоит выпить. Будь здоров, Паша!
— И вы, Андрей Андреевич!
— А меня вспоминал? — спросил гость. Подмигнул, почувствовав заминку: — Понял, понял! А первые годы еще с праздниками поздравлял, не жалел открыток!
— Жизнь, знаете, закрутила.
— Да понял я, не оправдывайся. Какая радость вспоминать? Ты ведь не любишь свое прошлое. Но прошлое сделало твое настоящее, не забудь.
— Всегда помню.
— Я поживу у тебя несколько деньков. Не очень стесню?
— Что вы, что вы.
— В баньке спину потрешь, а? Чайку заваришь, как я люблю? Спать уложишь? Не слышу ответа!
— Да, да, да! — отозвался Павел Сергеевич.
Гость улыбнулся и придвинул тарелку. Некоторое время поглощен был трапезой. Павел Сергеевич глаз с него не спускал, ждал. И дождался:
— Ну? Читаю в твоих глазах вопрос. Хочешь спросить — спроси.
— Спросил, считайте.
— Зачем я приехал? Повидаться, Паша. Соскучился. Хотя, конечно, приехал не на прогулку.
— Догадываюсь.
— Полной радости нет. Что-нибудь всегда найдется, ты ж знаешь. Не одно, так другое.
— В чем дело?
— Да огорчил тут один из ваших мест. Написал на меня бог знает что!
— Это кто же?
— Ну кто меня всю жизнь преследует? Он и написал.
— Брызгин! — выдохнул Павел Сергеевич. — Брызгин… Жив?
— Жив, пока я жив, — усмехнулся гость. — Мой черный человек, видно. Помнишь, как он стерег меня и как сам погорел в один день. С тех пор открыто копает, не знает, за что зацепиться. Сейчас вот с этой автокатастрофой столетней давности, в которой башку расшиб. Вроде я причастен, организовал ему, представляешь? А там водитель его сам организовал по неопытности, уже отсидел свое, вышел, столько воды утекло! Нет, снова-здорово, и ведь опять без толку. Совсем сдурел на старости лет!
— Да.
— Что — да?
— Чепуха, — сказал Павел Сергеевич. — Слишком сильно головой ударился.
— Не без того, конечно, — согласился гость. — Помнишь ведь, сколько его в этой самой больнице держали, с каким диагнозом. Помнишь? Но на почерке не отражается, видно.
— Да, неприятно.
— Ты б нашел его, что ли. Успокоил.
— Это как?
— Раньше ты знал как. Умел.
— Я уже не помню, Андрей Андреевич.
— Я помню, — улыбнулся гость. — Разве забудешь? Для тебя же нет невозможного, Паша. И друзей ты в беде не бросаешь, знаю! Так ведь?
— Да, то есть нет, — выдавил Павел Сергеевич.
— Не слышу ответа!
— Нет, не бросаю.
Гундионов кивнул, поклевал носом, откинувшись в кресле. Очнулся:
— Такая моя печаль. Ну? А где ж Мария, супруга твоя?
— Сейчас в санатории.
— Что такое?
— Ничего особенного. Вроде нервы. Так называется.
— Это как раз особенное, — заметил гость. — Все такая же красавица? Ай да Маша! А парень ваш совсем взрослый. Студент?
— На философском.
— Ого! Помогает осмысливать?
— Еще как.
— И еще внук Павлик в твою честь.
— Точно.
— Хорошая жизнь, Паша.
— Да. Есть что терять.
— Зачем терять-то?
— Ну, отдавать долги, платить за прошлое, — усмехнулся Павел Сергеевич.
— Платить надо, но недорогой ценой! — пробормотал Гундионов, стремительно и на сей раз безвозвратно проваливаясь в сон.
Заснул, захрапел. А Павел Сергеевич все сидел, смотрел на гостя, еще чего-то ждал. И вот Гундионов, будто не сам он, а организм его исторг вдруг клич, капризный и властный:
— Пашка!
Павел Сергеевич знал, что делать. Приподнял спящего, понес его на руках к дивану. Уложив, снял с гостя туфли, стаскивал с него пиджак, брюки.
Гундионов улыбнулся во сне, сказал:
— Узнаю твою руку, Паша!
А Павел Сергеевич в эту минуту стоял над ним замерев. Очередь дошла до галстука, надо было развязать узел у гостя на шее. Но заботливый хозяин словно погрузился в раздумье. Так он стоял, сжимая в руке галстук, и было мгновение, когда он готов был не развязать узел, а затянуть потуже, насколько хватит сил.
Но он только усмехнулся сам себе. И, развязав проклятый узел, освободил шею Гундионова.
