В просторном, обставленном новой мебелью кабинете сидела за столом женщина лет сорока; чуть поодаль — мужчина. Еще один мужчина с папкой под мышкой вошел среди разговора. Ермаков был на приеме у местного руководства.
— С местами в гостинице трудно, город у нас небольшой, гостиница пока одна. Вот новую будем закладывать, тогда милости просим. Но, я думаю, проблему мы вашу решим. — Женщина обратилась к сидящему поодаль мужчине, и тот кивнул, это означало, что в гостиницу Ермакова вселят обратно.
— А что, разве вы еще не закруглились с вашими делами? — спросил другой, только что вошедший мужчина. — Мы-то считали, что следствие закончено.
— Нет, — сказал Ермаков.
— Какие-нибудь проблемы? — спросила женщина.
— А как же, всегда проблемы.
— Вы знаете, — произнесла женщина мягко, — мы, не скрою от вас, заинтересованы в том, чтобы ваша работа была завершена в самые сжатые сроки. И если для этого требуется какая-либо помощь…
— А собственно, почему вы меня торопите? — сказал Ермаков.
— Вас никто не торопит. Прошу понять меня правильно, — с осторожностью ответила женщина. — Все, что полагается по закону, пожалуйста, тут никаких возражений. Но поймите нас тоже: город, как я уже сказала, маленький, все и всё на виду, вы в том числе… И ваша деятельность, как бы это выразиться, идет вразрез с общим настроением. Люди взбудоражены, они говорят: кто-то виноват, кого-то будут судить и тому подобное. Зачем нам это сейчас?
Ермаков молчал. Это молчание можно было истолковать и как готовность согласиться, и женщина продолжала с большой настойчивостью:
— Вы поймите: мы устраиваем сейчас дни памяти Тимониных, отца и сына, вы, конечно, в курсе. Есть даже мысль — пригласить пассажиров этого поезда, которых он спас. Сами пассажиры изъявляют такое желание. Представляете, люди сами собирают деньги на памятник, у нас уже есть так называемый пассажирский фонд! И все это не хотелось бы сейчас омрачать или, хуже того, ставить под сомнение, вы поймите правильно… Кстати, видели сегодня областную газету? Вот, пожалуйста, посмотрите. Можете взять с собой.
Ермаков раскрыл газету, прочел:
— «Подвиг машиниста».
— Вот именно, разумеется. Подвиг. В мирное время.
— А вы считаете, нужны подвиги в мирное время?
Наступила пауза. Все трое уставились на него в удивлении. Ермаков продолжал:
— Я-то как раз считаю, что силы общества должны быть направлены на устранение таких условий, когда кто-то, в данном случае прекрасный ваш земляк Тимонин, должен жертвовать своей жизнью, чтобы предотвратить катастрофу.
— Ну это другой вопрос, — сказала женщина.
— Нет, это один и тот же вопрос, — возразил Ермаков. — Надо бы уже научиться дорожить жизнью, своей и чужой. Давно пора. А то сплошные Матросовы, елки-палки! Только не амбразуры закрываем своим телом, а дыры от разгильдяйства…
На этот раз пауза длилась долго.
— Ну-ну, — сказала женщина. — Как-то вы странно рассуждаете.
— Странно? Неужели? В каком смысле?
— Во всех смыслах.
— А это потому, что чин у меня небольшой, терять нечего.
— Что-то ты больно разгулялся, я смотрю! — вмешался мужчина. — Хватит, довольно! Мария Игнатьевна, я считаю, этот разговор надо закончить, товарищ явно забывается.
— Нет, почему же, — сказала женщина. — Товарищ выполняет свой служебный долг. Другое дело, что работа ваша несколько затянулась… елки-палки, — повторила она за Ермаковым. — Вот у вас уже и люди умирают на следствии. Ну что ж, найдем способ решить этот вопрос.
— Пожалуйста, — отвечал Ермаков, — ищите способ.
— Я-то полагала, что мы с вами сможем договориться в этом кабинете…
— Да нет, договориться со мной трудно. Разве что отстранить от исполнения обязанностей, это, наверное, еще можно, если постараться. Но пока вы этого добьетесь, я успею закончить следствие. До свидания.
Все трое, сидевшие по ту сторону стола, молчали. Они пока не знали, как реагировать. Ермаков повернулся и пошел к двери. И, уже взявшись за ручку, напомнил:
— Насчет гостиницы! Не забудьте, пожалуйста!
Своего бывшего соседа он нашел в отдельном номере. Малинин, оторвавшись от бумаг, поднялся из-за стола навстречу.
— Пожалуйста, проходи.
— Как видишь, я еще здесь.
— Да-да.
— Неплохо устроился. И холодильник.
— Можешь выпить минеральной.
— С удовольствием.
Ермаков выпил. Достал из кармана газету, спросил:
— Твоя?
— Моя.
— Что ж ты молчал? Из скромности?
— Да, я скромный.
— Сейчас почитаем.
Он сел в кресло и, развернув газету, начал читать. Потом снова поднял голову:
— И сколько же за такую платят, интересно? Рублей сорок — пятьдесят?
— Да, примерно. Еще минеральной?
Ермаков не ответил, все сидел в кресле, нога на ногу, разглядывая Малинина.
— Я вот не понимаю психологии людей, которые пишут не то, что думают, — проговорил он наконец.
— Вот как.
— Да. Или то, о чем им недосуг подумать. Ну, если б, допустим, тебе угрожала голодная смерть. Или был бы ты стариком несчастным, без вины пострадавшим, пуганым-перепуганым… А то вон в цветущем возрасте, здоровый, обеспеченный… И неглупый.
