— А тебе не приходит в голову, — отозвался Малинин, — что такие статьи пишутся из принципиальных соображений? Или из принципиальных соображений работают только следователи? Так вот, дорогой мой! Я не пишу судебных очерков. И не занимаюсь разоблачениями… Хватит разоблачений, хватит жертв! Или ты сумасшедший? Какая тебе нужна правда? Вы же пролили реки крови — и всегда ради какой-то правды… Хватит, хватит. Пусть будет ложь, пусть будет подвиг! Да, да! Подвиг машиниста!
Он помолчал. Отошел к окну, вернулся:
— Этой статьей я горжусь, если хочешь знать. Я написал ее по велению совести, прошу прощения за громкие слова. И я бы, может, еще подумал, писать ее или нет, я ленивый человек, и это не моя тема. Но я встретил тебя… Один великий писатель хорошо сказал, что прокуроров у нас достаточно, а вот защитников!.. Да, я написал не всю правду, это все не так, это ложь, пускай. Зато теперь старуха мать получит пенсию за героя сына, а вдове дадут квартиру… Ради одного этого стоило солгать!.. Объяснил я тебе, нет?
И Малинин сам налил Ермакову еще минеральной.
Он стоял возле кресла, глядя на бывшего соседа сверху. И тот поднялся навстречу, они оказались лицом к лицу.
— Вот такие, как ты, и есть главное зло! — тихо проговорил Ермаков. — Вы своими баснями морочите людям голову, создаете превратную картину жизни. Отучаете работать, уважать законы…
— А ты что же, всерьез считаешь, что жизнь изменится к лучшему, если действовать сильными средствами? — усмехнулся Малинин.
— Да, — отвечал Ермаков. — Да! И сильными в том числе.
Он хотел еще что-то сказать, но передумал или не нашел слов. Они с Малининым все стояли лицом к лицу, и было мгновение, когда казалось — они кинутся друг на друга. И тут Ермаков сделал шаг назад. И еще шаг.
— Ну-ну, спокойно, — сказал он. — Спокойно! — Погрозил пальцем самому себе и пошел к двери.
— Я тебя оторвал от работы?
— Ничего.
— Как дома-то?
— Что? Дома как? Нормально.
— Когда в рейс?
— Сегодня в ночь.
— Вот здесь, пожалуйста, распишись.
— Где?
— Вот, наверху. Ты даешь подписку об ответственности за дачу ложных показаний. Статья сто восемьдесят первая.
Ермаков протянул бланк. Губкин расписался. Они сидели в кабинете начальника депо. Ермаков спросил официальным тоном:
— Что можете сообщить следствию о происшествии на шестьдесят третьем километре Кашинского пути?
— Мы увидели платформы, — отвечал Губкин. — Тимонин мне крикнул: «Прыгай». Применил экстренное торможение. Я прыгнул.
— Когда вы обнаружили, что скоростемер вышел из строя?
— Скоростемер был исправен.
— Минуточку. Я спрашиваю… Слушайте внимательно мой вопрос, Губкин. Не допускаете ли вы, что в результате поломки скоростемера машинист Тимонин мог не знать, что вы следуете с превышением?
— Не допускаю, — сказал Губкин.
— Что с тобой, Губкин?
— Ничего.
Он был абсолютно спокоен. Сидел напротив, смотрел на Ермакова. Смотрел и ждал — весь внимание.
— Что ты мне тут поешь? Ты же мне на скамейке другое говорил!
— На какой скамейке? А, на скамейке! Так это я тогда чего-то пел. Пьяный был.
— Послушай, может, тебя кто припугнул?
— Меня? Кто? Кто припугнул?
Что-то мелькнуло в глазах Губкина, какое-то новое выражение. Тут «кузнечик», пожалуй, выдал себя, приоткрылся на мгновение.
Пришлось начинать все сначала.
— Как втолковать тебе, чудак-человек! Ты ж вроде парень неглупый, раскинь мозгами. Или нравится, когда в тебя камнями? Когда говорят, что ты трусливо спрыгнул?
— Трусливо спрыгнул.
— Свидетель Губкин, помните, вы предупреждены об ответственности за дачу ложных показаний!
— Это вы меня склоняете к даче ложных. Я как есть говорю.
Все было ясно, Ермаков мог смело закругляться. Но он еще спрашивал по инерции:
— Скажите, Губкин, вы с Тимониным знали, что выехали из депо на неисправном электровозе?
— Мы выехали на исправном.
— Повторяю вопрос… Вы знали, что выехали на неисправном электровозе?
Так могло продолжаться до бесконечности.
— Распишитесь, Губкин. Вот здесь: «С моих слов записано верно»… И свободны.
В это время в соседнем помещении, в цехе депо, шла съемка. За камерой хлопотали телевизионщики, и среди них Марина, а перед объективом стоял, волнуясь, то и дело поправляя галстук, Павел Сергеевич Голованов.
Он говорил:
— Фамилия моя Голованов. Я начальник депо, где работал Евгений. Вся жизнь у меня связана с двумя Тимониными, Михаилом и Евгением, отцом и сыном. Начинал я помощником машиниста у отца, потом сын был помощником у меня. Я его сам в депо привел, посадил на локомотив. У меня они двое как бы сливаются в одного человека, вот можете поверить. Как будто один человек. И он уже раз погибал под бомбежкой, прямо на моих глазах. Вынесли его, раненного, спасли, я сам кровь давал. А потом хоронил через десять лет…
Эту сцену наблюдал, стоя в стороне, Ермаков. Лицо его, поза — все выражало спокойное терпение. Теперь, когда Голованов, освободившись, отошел от камеры, он двинулся ему навстречу.
— Павел Сергеевич, на минутку.
— Вы здесь? — удивился Голованов. — Ну что еще? Губкина вам нашли?
— Нашли. У меня теперь разговор с вами.
В кабинете, куда он вошел вслед за Головановым, Ермаков сказал:
