Плюмбум помрачнел. Отхлебнул чай и уставился в телевизор.
— Нет, — сказал отец. — Это плохая концовка. Как известно, доблестный барон с честью выходил из любых положений.
— Мюнхгаузен, что ли?
— Именно. Жанр! — заметила мать.
Плюмбум зевнул громко, мог себе позволить дома.
— Вы про жанр, я про жизнь.
— То есть?
— Как на самом деле было.
— И как же было? Значит, поймали?
— Поймали, потому что должны были поймать. Это только начало. А финал в баре. Там я выявил рецидивиста.
— С рецидивистом пришлось повозиться?
— Я повозился с его подругой. То есть подержался. Не мог отказать себе в удовольствии.
— Фу! — сказала мать.
Отец засмеялся:
— Не скажется на завтрашней контрольной?
Плюмбум задрал рукав, показал опухший локоть.
— Что это? — ахнула мать.
— Оперативник навалился.
— Гм. Правда? — Отец задумался, глядя на внушительный синяк.
— Я всегда говорю правду, — сказал Плюмбум.
Родители озадаченно молчали, созерцая локоть-доказательство. Потом отец рассмеялся, погрозил пальцем:
— Опять мистификация! Ты что мистифицируешь?
— Войдет в привычку, Руська, — предупредила мать.
Плюмбум локоть, однако, не убирал. Неумолимо демонстрировал.
Отец вдруг поскучнел, зевнул, правда, прикрылся ладонью воспитанно.
— На лыжах упал. В воскресенье. Вопрос снят.
— Нет, — сказал Плюмбум.
— С горки вперед носом! Забыл? Вот мать свидетель.
— Я свидетель! — Мать была тут как тут. — Летел ты, Руська, вверх тормашками!..
На перемене он был конем, скакал с седоком на спине по школьному коридору.
— Голос, Гюльсары! — командовал верзила с лицом ребенка.
— И-го-го! — отзывался Плюмбум.
— До слез твое ржание, соскучился! Где пропадаешь?
— Задают нам много, зубрежка…
— Эх, лошади пошли образованные!
В лихой кавалерийской схватке сошлись два класса, все кончилось детской кучей-малой.
В классе он сидел за партой с девочкой, бледненькой, неприметной, похожей на отличницу. Но девочка отличницей не была, наоборот, она привыкла у Плюмбума списывать.
Вот и сейчас, во время контрольной, выполнив уже задание, он сидел, равнодушно отвернувшись к окну, а соседка, не поворачивая головы, привычно скашивала глаза в его тетрадь.
Пожалуй, он был демонстративно равнодушен. Учитель сказал:
— Не скучайте, Чутко. Тетрадь на стол — и свободны.
Плюмбум отдал учителю тетрадь. Тот раскрыл, посмотрел:
— Даже так? Оба варианта? Аплодирую.
— Тянем, тянем на медаль, стараемся, — сказал Плюмбум.
— Заметно. А общественные нагрузки?
— Ну, красный следопыт. Стенгазета. Два кружка. Умножаем знания.
— Поделились бы с соседкой. Она себе зрение испортит.
— Это свершившийся факт, — проворчал Плюмбум.
Девочка догнала его на улице. Он радости не выказал.
— Что, Орехова, что?
— У тебя новая нагрузка, я слышала.
— Это какая же?
— Будешь делиться со мною знаниями. А то я совсем окосею!
— Ладно, ладно.
Она взяла его под руку:
— Нагрузки для тебя святое. Бедный! Встречаться хочешь не хочешь лишний раз. Приходить меня подтягивать!
— Хорошо хоть не натягивать.
— Ну-ну.
— Может, перестанешь наконец за мной шпионить? — пробурчал Плюмбум.
— Я не шпионю!
— А кто целый месяц по пятам, интересно?
— Ты от меня бегаешь, поэтому так кажется.
— А трубки кто бросает? — не мог успокоиться Плюмбум.
Он свернул в переулок, остановился.
— А сейчас? Соня!
— Что — сейчас? Нам просто пока по пути.
— Нет!
Плюмбум побежал от Сони по переулку, нырнул в подъезд, который, конечно, был проходным, потом выскочил на площадь и вдруг замер на переходе посреди проезжей части… У светофора, в нескольких от него метрах, дожидаясь сигнала, стоял среди других машин видавший виды зеленый «Москвич»!
Плюмбум подошел, распахнул дверцу водителя:
— Я вам Ткача отдал, а вы из меня клоуна!
— С ума сошел, парень! — Лопатов пытался захлопнуть дверцу, но Плюмбум не отпускал, держал крепко.
— Не узнаешь! Короткая память, — усмехнулся он.
— А, это ты.
— Кто же еще. Ваш человек в Гаване!
Сзади дружно сигналили, образовалась пробка, но Плюмбум всем телом навалился на дверцу. Он кричал сквозь гудки:
— Сделал дело — гуляй смело, что ли?
— Гуляй, гуляй! — прокричал Лопатов, теряя терпение.
— Ага! На все четыре стороны! — не унимался Плюмбум. Он все кричал, но слов уже было не разобрать среди сигналов, к перекрестку спешил милиционер. Лопатов сделал знак — в машину, садись в машину!
Плюмбум сел, они поехали.
— Чего концерт устраиваешь? — пробурчал Лопатов.
— Болезненно реагирую на вашу неблагодарность.
— Что? Нам нервные не нужны.
— А какие нужны?
— Скромные! — произнес назидательно Лопатов. — Сделал на копейку и благодарность вымаливаешь. На всю площадь орешь.
— Делай и помалкивай, — сказал Плюмбум. — И обиду проглоти.
Лопатов продолжал ворчать:
— Ты видел, сколько нас было. Машина не резиновая.
— Так вы меня берете в ряды? Или еще надо выявить?
— Кого? Ты о чем? Кого выявить?
— Ну, может, еще нужны заслуги.
— Чего ты вдруг прилепился, я не пойму? — проговорил Лопатов. — Какая такая у тебя цель?
— Я бы сказал.
— Вот и скажи. «В ряды», «в ряды»!
Плюмбум потерял интерес к разговору.
— Чего говорить. Ты все равно не решаешь.
— А кто же решает? — удивился Лопатов. — Я второй человек в батальоне. Ну, третий!
