— Я рад, что вы почувствовали «жизнь» в моих портретах. Самому иногда кажется, что кто-нибудь из них сейчас улыбнется или подмигнет мне... Из вас мог бы получится тонко чувствующий критик.
«А что ... Критиком, пожалуй, лучше, чем старушек мирить».
— А почему эти портреты здесь у вас, а не у «оригиналов»?
— Я пишу портреты на заказ и, естественно, отдаю их. Вернее, продаю. И только с тех, кто мне
Мила сделала вид, что не заметила подтекста.
— А кисточки у вас из белки?
— Это у тех, кто заборы красит — кисточки. А у нас, у художников — кисти.
— Извините...
— Колонок лучше. А льняное масло я покупаю не в «Художественном салоне», как нормальные художники, а в супермаркете! Пойдемте чай пить. Я только что заварил. Чай чудесный. Мне его знакомый из Парагвая привез.
— Мате, что ли?
— Да. Ударение надо делать на первом слоге.
— Я еще ни разу не пила. Он, наверное, горький?
— Пойдемте! А то он перестоит и, действительно, станет горьким.
Оказалось, что квартира Художника находится этажом ниже. Под мастерской. За окном уже сгустились сумерки, и в квартире было довольно темно. Но он не стал включать свет в прихожей, а за руку провел Милу в большую комнату. По пути ей мало что удалось разглядеть. В углу горела в подсвечнике толстая свеча и дымились ароматические палочки. На чайном столике стоял тыквообразный сосуд, а рядом лежали две длинные, изящно изогнутые трубки с инкрустацией. Ароматические палочки Мила терпеть не могла. Ей сразу же стало не хватать воздуха. Но она постеснялась сказать об этом. Из-за колеблющегося пламени свечи предметы давали причудливые тени. В книжках обычно пишут «пляшущие». По обстановке и по находящимся в комнате вещам было непонятно: живет Художник один или женская рука здесь все-таки присутствует. Но было уютно. Художник опустил трубки в сосуд, долил немного горячей воды и сделал приглашающий к столу жест:
— Прошу!
Мила была в растерянности:
— А мы что, будем пить из одного сосуда?
— А что?
— Честно говоря, да.
— Вообще-то, из одного сосуда могут пить и три-четыре человека. Садятся в кружок, и сосут каждый свою трубку. Кстати, называется эта трубка — бомбилья или бомбижа. У нее на конце своеобразное ситечко. Чтобы листочки не засасывались. Калебас у меня один, так что вы пейте, а я уж после вас.
— Неужели чай нельзя заварить еще в чем-нибудь?!
— Ни в коем случае! Это будет уже не мате.
— О господи!
— Да не переживайте вы! Пейте. А я буду рассказывать. — Художник вынул из калебаса вторую трубку. — Мате ведь не совсем чай. Это листья не с чайного куста, как мы привыкли. А с вечнозеленого дерева рода падуб. Оно бывает до шести метров высотой.
— Это родственник дуба?
— Кажется, нет... Ну, как?
Мила сделала несколько глотков. Но особенного восторга не испытала. Она больше любила фруктовые чаи. Но из вежливости сказала:
— Хорошо... Тонизирует...
Художник рассмеялся.
— Мате еще применяют от избыточного веса. Он подавляет чувство голода. И оказывает легкое слабительное действие.
Мила тут же выпустила трубочку изо рта. Этого ей только не хватало! Она посмотрела на Художника с укоризной.
— Я что, кажусь вам толстой? Или вам хочется, чтобы остаток Вечера я провела в «конце коридора»?
— Что вы! Я просто хотел удивить вас экзотическим напитком. Доставьте мне удовольствие, выпейте еще.
И он снова подлил чуть-чуть горячей воды.
— А этот сосуд из тыквы?
— Не совсем. Он из плода калебасового дерева, очень похожего на бутылочную тыкву. Как вам, как дизайнеру, орнамент?
«Орнамент как орнамент. Ничего особенного», — подумала Мила, а вслух сказала:
— Красивый. Этнос.
— Сначала в небольшом количестве воды, чтобы их едва покрыть, завариваются листья. Они разбухают, а вода — впитывается практически полностью. Не беда, если сверху останутся сухие листочки. Они заварятся потом, в процессе. По мере того как подливается вода. А она не должна быть кипятком. Градусов 70—80, не больше.
Мила слушала и понемногу пила чай. Ей стало хорошо. Она успокоилась. Настроение заметно улучшилось. Голова немного «поплыла». «Странное действие этого чая, — думала Мила, — но приятное. У него красивые руки. Грива с проседью тоже хороша». Представить всегда аккуратно подстриженного Андрея с такой прической было невозможно. А Художнику очень шел этот «художественный беспорядок». Богемный стиль. Миле стало казаться, что его голос доносится откуда-то издали и как-то гулко, как в тоннеле.
