Только предупреждаю. Это не научно доказанное утверждение, а сугубо мое предположение. И родилось оно не оригинальности ради, а в попытке объяснить, зачем Его Императорское Величество принял такое рискованное решение — разрешить распространение безумно вредной для Престола, безмерно критической, остро сатирической пьесы. Мы хорошо знаем цензурные жестокости того времени, да и цензурные проблемы самого Пушкина. Причем даже тогда, когда поэт был повсеместно признан. Когда он — подлинный властитель дум молодежи, образец вольности и свободы, а царь сообщает поэту, что он, император, САМ будет цензором его творчества.
И вдруг Николай I после запретного вердикта, вынесенного цензурой комедии Гоголя, объявляет для гоголевского «Ревизора» зеленую улицу.
Вопрос. Почему?
Делая глубокий вдох, высказываю дерзкое предположение: Царь сознательно разрешил постановку пьесы Гоголя в обеих столицах потому, что он усмотрел в образе Хлестакова ПАРОДИЮ на… Пушкина. Всё!!! Сказал!!! Сразу предупреждаю, что Пушкин ни в коем случае не прототип Хлестакова. Но Хлестаков явно наделен такими чертами, по которым современники, осведомленные о некоторых фактах жизни Пушкина, могли бы узнать его в Хлестакове. Этого и хотел царь, которому само существование Пушкина доставляло постоянный дискомфорт. Не верите? Попробуем порассуждать!
Так ли глуп Хлестаков? Постойте! Сам Гоголь в характеристике Хлестакова, давая указания актерам, пишет: «Один из тех людей, которых в канцеляриях называют пустейшими». Гоголь — один из величайших провокаторов мировой литературы. Сколько режиссеров и актеров, внимательно читая и перечитывая характеристику, данную Хлестакову Гоголем, даже не заметили не только гоголевской иронии, но и одной важной детали. ГДЕ нашего героя и ему подобных называют «пустейшими»? В КАНЦЕЛЯРИЯХ!!!
В петербургской повести «Шинель» в образе скрытого художника своего дела Акакия Акакиевича Башмачкина Гоголь показывает конфликт между Башмачкиным и чиновниками канцелярии. И отношение Башмачкина к каллиграфии как к искусству, и его недостижимая и в условиях его жизни даже романтическая (и, казалось, недосягаемая) мечта — сшить шинель, и его жалобное в ответ на постоянные издевательства над ним, убогим, чиновников канцелярии: «Оставьте меня!»
«Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что один молодой человек, недавно определившийся, который, по примеру других, позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился, как будто пронзенный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и показалось в другом виде. Какая-то неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с которыми он познакомился, приняв их за приличных, светских людей. И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — и в этих проникающих словах звенели другие слова: «Я брат твой». И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, Боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным…
