…Если верить [греческому поэту] Гомеру, Сизиф был мудрейшим и благоразумнейшим из смертных. Но другая традиция низводит его до простого разбойника с большой дороги. Я не вижу в этом никакого противоречия. Высказывают различные мнения и по поводу причин, по которым он стал вечным тружеником подземного мира. Для начала его обвиняли в легкомысленном отношении к богам. Он воровал их тайны. Эгина, дочь Эзопа [Асопа] была похищена Юпитером [Зевсом]. Отец был потрясен исчезновением дочери и пожаловался Сизифу, Тот, зная о похищении, предложил все рассказать при условии, что Эзоп даст воду для коринфской цитадели. Небесным перунам[31] он предпочел благословенную воду. За это он и был наказан в подземном мире. Гомер рассказывает также, что Сизиф заковал Смерть в оковы. Плутон [Аид] был не в силах выносить зрелища своей опустошенной и безмолвной империи. Он послал бога войны, который освободил Смерть из рук ее победителя.
Утверждают, что, находясь на краю смерти, Сизиф решил испытать силу любви своей супруги. Он приказал ей оставить его непогребенное тело посреди городской площади. Сизиф очнулся в подземном мире. И вот, рассердившись на покорность своей жены, так мало совмещавшуюся с человеческой любовью, он вытребовал у Плутона позволение вернуться на землю, чтобы наказать свою жену. Но когда он снова увидел лик этого мира, воду и солнце, теплые камни и море, он не захотел возвращаться обратно в адскую тьму. Не помогли ни призывы, ни грозные знамения, ни предостережения. Еще много лет он прожил, любуясь изгибами залива, блеском моря и улыбками земли. Потребовалось особое распоряжение, богов. Меркурий [Гермес] явился к нему, схватил непокорного смертного за шиворот и, грубо оторвав его от земных радостей, насильственно вернул его в подземный мир, где для него уже подготовили роковой камень.
Вы уже поняли, что Сизиф — это абсурдный герой. Так оно и есть, и это видно как в его страстях, так и в его мучениях. Его презрение к богам, его ненависть к смерти и страстная любовь к жизни были вознаграждены этим неописуемым наказанием, в котором все существо человека вкладывается в то, что не приносит никакого результата. Такова цена, которую должно платить за земные страсти. Ничего не говорится о Сизифе в подземном мире. Мифы создаются для того, чтобы воображение вдохнуло в них жизнь. Что до этого мифа, то перед нами предстает лишь видение тела, напрягающего все свои силы в попытке поднять гигантский камень, катить его вверх и толкать вверх по склону сотни раз подряд; видение искаженного лица, щеки, прижимающейся к камню, плеча, упирающегося в измазанную глиной глыбу, ступни, удерживающей ее; видение новой попытки — с вытянутыми руками, с двумя ладонями, испачканными землей. И в самом конце этого длительного напряжения сил, измеряющегося пространством без неба и временем без глубины, цель достигнута. И Сизиф видит, как его камень стремительно падает, в несколько секунд достигая того нижнего мира, откуда ему предстоит снова катить его вверх до вершины. И он возвращается обратно к подножию.
Вот именно во время этого возвращения, этого перерыва, Сизиф и вызывает у меня интерес. Лицо, так тесно прижимавшееся к камням, уже само стало каменным! Я вижу, как этот человек спускается вниз тяжелой, но размеренной поступью, навстречу пытке, которой никогда не будет конца. Этот час, передышка, наступающая с такой же обязательностью, как и страдание, — это час сознания. Каждый раз, когда он спускается с высот и постепенно приближается к логову богов, он — победитель своей судьбы. Он сильнее, чем его камень.
Если этот миф трагичен, то лишь потому, что его герой сознателен. И правда, в чем бы заключалась его пытка, если бы при каждом шаге его поддерживала надежда на успех? Современный рабочий каждый день своей жизни трудится над такой же задачей, и судьба его не менее абсурдна. Но трагичной она делается лишь в те редкие мгновения, когда она становится сознательной. Сизиф, этот пролетарий среди богов, бессильный и мятежный, в полной мере сознает свое ужасное положение; вот о чем он размышляет, спускаясь вниз по склону. Ясность сознания — вот что слагает его пытку и в то же время венчает его победу. Нет такой судьбы, которую нельзя было превзойти презрением.
