Сначала пришлось минут двадцать, по колдобинам и засохшей до корки, укатанной глине тащиться на остановку. Затем дожидаться автобуса. Затем трястись минут сорок, стоя. Но и это было еще не все: на Ленина мне предстояло пересесть на другой автобус, но денег в карманах хватило только на первый.
Я насладилась великолепной пешей прогулкой в новых туфлях. И по дороге получила полное представление, как себя, должно быть, ощущала Русалочка в свою последнюю ночь. Боль в ногах и душе.
– И что тебе так хочется обсудить? – эпично спросила я, закидывая ноги на стул и без всякого удовольствия рассматривая ступни, навеки застывшие в форме туфель.
Макс кратко пересказал.
У него получилось бы еще краче, если бы он не матерился там, где не надо и не подыскивал приличных слов там, где сошел бы мат. Закончив, он уставился на меня. Словно двоечник-хулиган, который в первый раз прочел у доски Есенина. Вызывающе и в то же время, словно в ожидании похвалы.
– О-о, – сказала я, шевеля пальцами и испытывая адские муки. – И ты все это время терзался, пытаясь собраться с духом, или тебе Кан велела прийти и трахнуть меня, чтобы я успокоилась и
Он пожевал губами, талантливо сделав вид, что понятия не имеет о чем идет речь.
– Я был на объекте, ремонт принимал и увидел вот это вот.
Его взгляд пал на сумку. Я тоже на нее посмотрела. Пожалела еще раз о том, что так опрометчиво и некстати, прижала Диму признанием. Словно, он без того не знал о моей любви! Не потому ли и принялся за свои трагические былины? Гомер, блин!
Не проще ли было просто проехать мимо? Почему он не ищет легких путей?.. Ах, да. Ему меня жаль. Жа-а-аль!.. Какое унизительное слово.
Пока я думала, Макс рассматривал мою грудь. Как фермер, который прикидывает, насколько хорошими уродились тыквы. Я не стала выпрыгивать из трусов, вереща, чтобы он не смел пялиться. Просто вспомнила, как он тогда со мной поступил и Кроткий, явно, тоже об этом вспомнил, потому что поднял глаза.
– Ты правда думаешь все, что тогда сказала?
– Про Саню и проституток? Да.
Он усмехнулся.
– Про то, что я бог а постели…
Он выразительно замолчал, не сводя с меня взгляда. Мягко махали белыми крыльями занавески над приоткрытым окном. Ненавидя себя за слабость, которая подталкивала меня к нему, я отвернулась.
– Макс, пожалуйста… Иди к Соне. Мне нужно побыть одной.
Деньги нашел Андрюша.
Он помирился со своим Принцем и щебетал оттраханной канарейкой, готовя завтрак. Пропуская большую половину сказанного, я тупо качала в ответ головой.
– Я не могу, – верещал Андрюша, ломая руки в крайней степени экзальтации. – Я возвращаюсь от своего и тут, здрааасьте! Кроткий! Живой, на моей кухне. И я такой: «Здрасьте!» стоячим членом.
– У вас с ним было что-нибудь, или нет? – сварливо спросила я, вспоминая пьяных доминантных братков, которых Андрюша видел, обернувшись через плечо.
Возможно, геи иначе смотрели на жизнь, но мне не особенно нравилось думать о том, что мой бывший парень трахал моего знакомого парня.
– Тебя коробит, потому что я – гей? – гордо выпрямился Андрюша.
– Потому что я тоже этого чувака любила! Я думала, он только моим был! Ясно?!
Мы оба всплакнули, смахнув скупую слезу. Поморгали и обнялись. Ничто не сближает так, как мысль о том, что ты – не единственный, кому завернули в тряпку его любовь и послали в бесконечные эротические скитания.
– Хочешь, я тебе волосы уложу? – предложил Андрюша, расчувствовавшись.
Вопрос «было или не было» по-прежнему оставался открытым. Как и вопрос «прошло или нет». Пьяный он говорил одно, трезвый – совсем другое. И я уже не всматривалась в фотографии Макса, пытаясь обнаружить на его лбу клеймо порочной страсти к мужчинам. Его фотографии я не изорвала в клочья, как фотографии Скотта. Знала уже, что это не помогает забыть. Наоборот, заставляет что-то иное помнить. Канонизированный до святости светлый образ. Гойко Митич с солдатской стрижкой. Последнее время, порой, Скотт даже представлялся мне длинноволосым, в головном уборе из перьев.
Лучше уж хранить фото и знать, что спала с простым смертным. Тем более, он, в отличие от Джона из «Кинг-Клаба», на самом деле имел уважительную причину не позвонить.
– Я тебя лю, – сказала я, возвращаясь из мысленных странствий. – Ты мой брат и моя сестра. Как Соня. Ты мне не противен. Нет. Так было или нет?
– Не было, – сказал Андрюша, кротко. – Но если он узнает, что я по пьяни несу, то будет. Правда, не так, как мне бы того хотелось.
– И ты никогда не ревновал к нему меня? Или Соню?
– А зачем ревновать? Он – гетеро. Мне нравится просто мечтать о нем, как ты мечтаешь о Диме. Зачем мне делать самому себе больно, если можно просто радоваться тому, что он – есть?
– Я не могу просто радоваться. Дима, наверное, чувствует, что сделал приятно и не может спать, пока не угробит во мне это прекрасное чувство.
