Гильзы пистолетные — маузеровские, браунинговские, а также от нагана, Лабуткин натаскал со стрельбища в первый год работы пристрельщиком. Снарядить их он так и не собрался — хватило на работе пальбы. А потом сошёлся с Машей, женился, остепенился, отринул детскую дурь и оружейные иллюзии. Казалось, навсегда. Но оружейные мечты настигли и постучали в спину корявым перстом. Здесь стало не там. И теперь же, отказавшись от прежнего отрицания, молодой пролетарий, сам того не зная, на практике доказал справедливость марксистского закона отрицания отрицания, и немедленно стал показывать последствия трансформации своей жизненной философии после выполнения этого принципа.
От отца сохранился целый чемодан охотничьих припасов. Вернувшись с ночной смены, Лабуткин не ложился спать, а дождался, когда мать уйдёт в магазин, и выволок из-под стола арсенал.
В диване лежали ружья, но толку от них, с одной рукой, Лабуткин не усматривал.
Он и не стрелял из ружей почти. Только из винтовок и, главным образом, — из револьверов и пистолетов.
В кладовке стояли тяжёлые пыльные жестянки из-под тавота, одной рукой практически неподъёмные, потому что были набиты железом. Прижимая обрубком к животу, Лабуткин перенёс их в дом и высыпал содержимое на диван. Каждая банка была полна винтиками, болтиками, гаечками, шайбочками, контргайками и шурупами самых разных диаметров. Пружинками, пластинками сложного профиля и загадочного назначения, которые отец натаскал с завода, а потом и Лабуткин последовал его примеру. Неосознанно, как пчела носит мёд, руководствуясь инстинктом, что с завода надо тащить в улей по возможности всё, в полной уверенности, что когда-нибудь пригодится. И оно в домашнем хозяйстве пригождалось. Казалось бы, на что могли пойти шарики из лопнувшей подшипниковой обоймы? А вот, глядишь ты…
Лабуткин отсортировал их и припас на шестой день шестидневки.
На горюче-смазочный материал Лабуткин занял у Зелёного.
— Ты огород, что ли, задумала копать? — спросил он, увидев, что мать выставила из сарая лопату.
— Картошку обрывать надо, — мать не глядела на него. — Мы с Машей справимся.
— А Герасимов, что, не придёт?
— Не надо его, — сказала мать.
Лёнька Герасимов был сыном её сестры, но жил далеко и слыл непутёвым.
Сама-то она, выйдя за справного слесаря Лабуткина, выбралась из тины и нигде больше не работала. Алексей Лабуткин обеспечивал семью, а жена оставалась на хозяйстве, впрочем, немаленьком. Жёны ходили на фабрику только в самых конченых семьях, где мужик не добытчик, а сбоку припёка. Но в такой семье неустроенной и хозяйства-то нет. Кто будет стирать-готовить и за детьми смотреть, если все на заводе?
— К вечеру вернусь, — известил Лабуткин, вешая сумку на плечо.
— Ты куда? — неприветливо спросила мать. — Чего понёс?
— По делам, — прохладно ответствовал он. — Вечером приду.
В мешке глухо звякнуло железо.
— Пьянствовать пошёл?
«Откуда она знает? Я ещё не купил ничего», — поразился Лабуткин, но решил не брать в голову лишнего.
— Копайте, — сказал он и вышел со двора.
Двоюродный брат Лёнька был старше на пять лет, но выглядел куда дряхлее из-за плохой герасимовской породы, запойного пьянства и общей глупости. Чахлый и пристарковатый, он существовал одним днём и не задумывался о своей будущности. Был он, впрочем, безобидный и, от случая к случаю, работящий.
— Здорово, — сказал Лабуткин, постучавшись и зайдя в избу. — Гостей ждёшь?
Митька обрадовался.
— Мать где?
— В город ушла.
— Я по делу, — сказал Лабуткин, выставляя бутылку на стол.
Лёнька мигом выкатил стаканы. Лабуткин налил ему половину, а себе немного.
— Давай, за встречу!
Герасимов маханул разом, поперхнулся, долго сипел и кашлял, утирая слёзы.
— По какому случаю гуляем? — наконец, продышался он.
— Надо патроны зарядить, поможешь?
— В чём вопрос! Ты оставляй, я сделаю, — заверил Лёнька.
— Давай сейчас и замутим.
— Я сделаю, — повторил Герасимов.
— Я бы сам сварганил, будь у меня две руки, — решил надавить на жалость Лабуткин, зная, что если оставить работу на совести Герасимова, он её тут же бросит и никогда не закончит, но не по злобе или вредности, а по слабости характера. По той же слабости его можно было заставить, если надавить, даже когда он совсем не хочет.
— Понимаю, — закивал Лёнька и от сочувствия чуть не заплакал.
— Тогда руки в ноги и погнали, — Лабуткин поставил на стол банку с порохом.
— А капсюли? — спросил недалёкий Лёнька.
— Вот — бердановских капсюлей целая коробка, их и ставь. А потом я в гильзы порох буду засыпать. Ты сверху запыжишь маленько газеткой и два шарика добьёшь. Края гильзы завальцуешь, чтобы шары не выкатывались. Усёк?
Лёнька вздохнул.
— Наливай.
«Нельзя его брать на дело, — с тоской прикинул Лабуткин. — Напьётся и всем разболтает, откуда у него деньги, да с кем нажил. Слаб он для серьёзных дел. Надо искать другого. А кого, Шаболдина?»
Назначенный Зелёным главарь волен был набирать в свою банду всех, кого мог заманить.
