Ели немцы жадно и много. Но пили с опаской. Ссора с Лукой насторожила их. Они боялись, что за богатым угощением, за ласковыми словами хозяйки таится подвох. Когда с поля донесся шум молотилки, они вскочили из-за стола, схватились за оружие:
— Самолет?
— Танк?
— Молотилка. Работают мои люди, — сказала Матрена.
Немцы сели, постепенно успокоились. Старший начал деловой разговор, объявил Матрене, что он для ваничей теперь самая высшая власть, фюрер. Его слово так же обязательно, как слово Гитлера. Ее, Матрену, он назначает старостой деревни. На первый раз приказы будут такие: в недельный срок сдать германской армии весь колхозный рогатый и мелкий скот, всю птицу, в двухнедельный снять и сдать весь урожай.
— Как быть с картошкой? — спросила Матрена. — Копать ее слишком рано.
— Копать, копать. Молоденькая она такая вкусная. — И немец прищелкнул языком.
Матрена согласно склонила голову и подумала:
«Вот где потребовалась моя твердость. Ахнуть топором, размозжить вот эти ненавистные морды никакой смелости, твердости не надо. Куда трудней сдержаться, привечать, угощать: „Кушайте, гости дорогие!“ — Матрена быстро, украдкой озирнулась на порог, у которого стоял топор. — Господи боже, укрепи, дай силы вытерпеть!»
Светлый, отточенный топор тянул ее к себе, взывал к ней, как утопающий родной человек. Сидя за столом, она то и дело озиралась на порог, забывая, что это подозрительно, опасно; идя на кухню, глядела на топор и шла не прямо, а дугой.
«Убрать его, спрятать подальше. Где же Лешка? Иной раз взашей не вытолкнешь из дому, а когда вот надо, его нет и нет», — с сердцем на сына думала Матрена, позабыв, что сама же строго-настрого запретила ему и Анке попадаться на глаза немцам. А самой выбросить топор было невозможно. Матрена чувствовала, что если возьмется за него, то уж не выпустит. Лишь только коснется — будет беда.
Матрена распахнула окно и позвала:
— Алеша, Алешенька, где ты? Иди-ка домой!
— Ты меня? — почти в ухо удивленно спросил сын, не избалованный ласковыми именами. Прячась в кустах смородины, он наблюдал за немцами.
— Тебя. Иди-ка. — И, когда парнишка явился, добавила: — Возьми вон топор и наколи дров. И что за дурная привычка обязательно волочить топор в хату.
— Ты же сама принесла, — сказал Лешка.
— Себя и ругаю. Дрова оставь в сарае, они для бани.
Лешка подскочил к матери и шепнул:
— А потом можно мне сюда?
Немецкий старший заинтересовался, о чем шепчет мальчик.
— Просится в дом, ему интересно посмотреть на немецких господ офицеров, — сказала Матрена.
— О, пожалуйста, может смотреть сколько угодно, — разрешил немец.
Лешка с Анкой устроились в уголке около двери. Немец вдруг спросил:
— Мальчик, знаешь, кто такой Гитлер?
Только благодаря матери, которая опередила его, Лешка не сказал: «Собака».
— Где ему знать, мал еще. И свое-то имя недавно запомнил, — сказала Матрена.
— Мал… Расти надо. — Немец кинул Лешке яблоко: — Лови. Кушай. Расти!
Лешка и не шевельнул пальцем. Яблоко покатилось под печку.
— Держи, лови! — командовал немец.
— Лови сам, — буркнул Лешка и, схватив топор, юркнул за дверь в сад.
В саду, обрывая одно за другим наливные яблоки, Лешка высказал Анке горечь своего сердца:
— Что я ему, собачонка, хватать на лету. И кидает-то наше же яблоко. Да на колени стань передо мной, из его поганых рук ничего не возьму. Сколько он русской крови пролил. И чего мамка перед такими расстилается.
Анка молчала камнем на Лешкину ворчню. Ее заботил Лука: где он, куда его спрятала мать?
Лука тем временем был у реки, на густо заросшей ольхой и черемухой пойме. Он нарочно ушел и заплутался там, чтобы не выбрести одному. А иначе он не ручался, что не затеет новую ссору с немцами.
Отобедав, немцы поехали дальше, в деревню Степаничи. Как только они вышли из дому, Лешка взял метлу и брезгливо вышвырнул поганое яблоко в бурьян.
Матрена проводила немцев до ворот и стояла там, пока они не скрылись за деревней. Потом она упала в глубоком обмороке.
Матрена и Лука, которого вывел с поймы Лешка, закрылись в погребе. Надо было поговорить так, чтобы не слышала ни единая душа. Матрена сказала:
— Весь колхозный скот и весь урожай велено сдать. Что делать-то, Лука?
— Уходить. Я про себя скажу: да осыпь меня золотом, все равно под немецкой лапой жить не стану. Добро отдавать горько, а волю еще горше. Уходить.
— Куда?
— В лес, в трущобы.
— Трущобы у нас и теперь неплохие, а вот добрались же.
— Я слышал, по лесам немало народу партизанит. Стало быть, есть надежное место. Надо этот народ поискать и к нему притулиться. Останешься в деревне, дом спасать — волю и честь свою потеряешь. А еще неизвестно, спасешь ли дом-то. У немца рот широкий. Да и не хватит у нас терпенья перед немцем в три погибели гнуться. А не согнешься — все пропало. Так лучше сразу разделиться: взять себе волю, добришко, какое под силу, а остальное на тебе, изверг. Я, Матрена, как отец советую.
— Ты думаешь, в лесу оставят нас на спокое?
— Ну, если уж за остальным, за последней нашей сумой потянутся, тогда…
— Что — тогда?
— Ты на всю жизнь не укладывайся, еще не один раз так и этак придется ворочаться.
