Тансык ехал как жених, как победитель. Куда там, он теперь никому не завидовал, даже быть инженером не хотел. На кой черт быть инженером, работать, заботиться, если безо всего этого можно получить такую великолепную одежду!
Он считал себя совершенно правым: одежду взял за свою помощь инженерам.
Его больше не интересовала дорога. Ему было не нужно все то, что происходило там: обиды казахов, Плешивый со своими заботами, шум, гвалт, насыпь, машины…
Ранним утром Тансык приехал в аул. Его обступили люди, начали ощупывать сапоги, захотели померить плащ. Плащ побывал на плечах у каждого. Тансыка тормошили со всех сторон:
— Скажи, где ты взял? Получил от инженеров?
— Всем ли дают такую одежду или тебе одному дали?
— Много ли сделали дороги? Ходят ли по ней машины?
— По какому делу приехал ты? Нанимать рабочих, покупать баранов?
Тансык не решился сказать, что приехал без дела, на дороге больше не служит, одежду взял самовольно.
Но людей интересовала дорога, и Тансык начал рассказывать про нее:
— Там плохо — тяжелая работа, от нее болят все кости, и платят мало: не хватает человеку на корм.
Люди отказались верить:
— Смеешься над нами. Должно быть, хорошо, если дают такую одежду.
Дав небольшой отдых коню, Тансык уехал из аула: ему не понравилось, что людей интересовала только дорога, когда он не хотел разговаривать о ней.
Ехал в другой аул и думал: что бы такое рассказать людям? И не мог ничего найти, кроме дороги. Тансык выругался, плюнул, надвинул покрепче малахай и крикнул злобно на коня.
И в другом ауле начались расспросы про дорогу. Тансык рассердился:
— У вас есть табуны, дома, а вы говорите про дорогу. Там плохо, народ убегает.
— Ты убежал?
Тансык хотел было признаться, но спохватился и солгал:
— Служу. Без меня там ничего не выйдет.
Он испугался, что люди, узнав правду, перестанут слушать его, угощать, удивляться. Раньше Тансык был маленьким человеком, любили и угощали его за новости, которые он привозил. Дорога сделала его человеком большим, известным. Признаться — значило прямо сказать: «Я маленький, неинтересный человек, с дороги я ушел, про дорогу не спрашивайте, и других новостей я не знаю». Тансык не хотел убивать себя, отталкивать почет, угощение и лгал.
— Зачем служишь, если плохо? — домогались у него.
— Я говорю, без меня у инженеров ничего не выходит.
— Почему не сделаешь хорошо?
Тансык начал болтать про лень рабочих, про скверные законы, недостачу денег. Люди сочувствовали ему:
— Как трудно, и ты служишь.
Как ни бился Тансык, но так и не нашел новости, которая была бы интересней дороги.
Дорога жила каждый день по-новому, волновала людей то одним, то другим, забыть ее было нельзя, не интересоваться ею тоже. Она вплелась в жизнь каждого аула, начинала влиять на хозяйство. Ей требовались люди, верблюды, сено, хлеб, бараны. Каждый аул знал, что рано ли, поздно ли, но дорога заглянет в него по какому-нибудь делу.
Тансык убегал от дороги и не мог убежать. Она провожала его, останавливала на пути, встречала, беспокоила на отдыхе. В каждом человеке жила дорога, и каждый шел к Тансыку с нею.
Однажды он повстречал вестника Длинного уха.
— Хабар бар? — спросил тот.
— Бар! — ответил Тансык и начал рассказывать, что в аулах боятся джута.
Вестник замахал руками:
— Не надо, расскажи про дорогу!
Тансык рассказал ему про земляные работы.
— Знаю. Теперь рвут горы. Поставили машины и рвут. Плешивый переехал в другое место.
После этой встречи Тансык понял, что в его руках остался мертвый, никому не нужный хлам. Новое было у других. Он перестал рассказывать про дорогу, на все допросы говорил:
«Я ничего не знаю, давно езжу по важным делам».
«Что за дела?» — допытывались люди.
Тансык отмалчивался.
Одежда истрепалась, загрязнилась и перестала радовать Тансыка. Люди к нему охладели. Он со своим важным делом, но без новостей, стал не нужен им, скучен. Их не интересовали мелкие ссоры, свадьбы, они хотели знать про дорогу. Не занимали мелочи и самого Тансыка. Он обнищал кругом, потерял радость, охоту жить и ездить. Он стал вестником без вестей. А кому нужен пустой ковш? Все любят кумыс, но подай человеку пустой ковш, он бросит его. Тансык начал замечать в людях озлобление, досаду и сам начал злиться на себя.
Ему постоянно вспоминался Улумбеков, угнавший лошадей. Подъезжая к новому аулу, Тансык в страхе думал: «А вдруг узнают, что я украл одежду, зажгут большой костер и откроют суд? Что тогда скажешь? Люди знают, что Улумбекову я готовил тюрьму».
На одном из перекрестков двух дорог Тансык вновь повстречался с «кочующим законом». Исполком возвращался с горных пастбищ на постоянное место своей работы.
Завязался разговор.
— Куда едешь? По какому делу? Каковы дела на дороге? — выспрашивали исполкомщики и ощупывали на Тансыке спецодежду.
«Они знают, все знают, — думал Тансык. — Поговорят, а потом скажут: „Ты украл одежду, поедем, тебе будет суд“. Одежду отнимут, оштрафуют на двадцать рублей, придется продавать коня».
Тансык наговорил, что он торопится по страшно важному делу, — этим отделался от исполкомщиков и километров десять гнал как пьяный или сумасшедший.
