…Он приехал к Аукатыму. Наездник зарезал барана, позвал гостей, акына с домброй и посадил Тансыка на первое место. Ели, пили кумыс, чай; акын утешал их пением. Когда угостились, Аукатым попросил Тансыка:
— Расскажи про дорогу, про машину!
— Я ничего не знаю, я давно езжу по важному делу, — ответил Тансык.
— Я позвал гостей. Они пришли слушать.
— Я ничего не знаю, — повторил Тансык.
Гости встали и ушли в обиде на хозяина. Аукатым рассердился на Тансыка, открыл выход из юрты и сказал:
— Поди узнай, а потом садись за стол!
Тансык выехал в степь.
«Теперь, — думал он, — вся степь узнает, что Аукатым выгнал меня, и никто не примет. Дурак, я выбросил из себя душу, и люди выбрасывают меня. Душа у вестника — это весть, которую он везет. Она радует его, она радует людей, ее угощают, ее кладут на мягкую кошму».
Тансык решил вернуться на дорогу, натянул поводья и повернул коня. По пути у каждого встречного, в каждом ауле просил:
— Расскажите про дорогу! Я давно оттуда.
Слушая, чувствовал, как возвращается в него душа.
Тансык вошел к Елкину, сдернул малахай, низко поклонился и тихо проговорил:
— Аман!
Инженер поглядел на него глазами чужого, незнакомого человека и спросил:
— Что нужно?
— Я пришел работать. Я — Тансык, помнишь, водил тебя на Курдай?
— Ты все получил за работу?
— Все. Я увез казенную одежду, вот она. — Тансык приподнял грязную полу плаща.
— Иди к моему помощнику, рабочих он принимает.
Помощником был Свернутый нос. Он оглядел Тансыка, узнал на нем дорожную спецовку и закричал:
— Таких беглецов, лентяев, расхитителей государственного добра мы не принимаем!
— Я — Тансык, показывал тебе дорогу на Курдай. Помнишь?
— Знаю, вижу. Истрепал одежонку, пришел за новой? У меня для таких нет работы?
— Я буду хорошо работать, — начал уверять Тансык. — Дурак был, оттого и убежал.
— Походи без работы, умней станешь. — Свернутый нос начал просматривать бумажки.
Тансык не уходил, он хотел поймать взгляд Свернутого носа и еще раз попросить.
— Ну? Тебе сказано: не будет работы, не жди и не проси. Отправляйся! — Свернутый нос топнул ногой.
Что делать — поехать ли в степь и стать вестником без вестей или остаться на дороге рабочим без работы? Тансык вспомнил Исатая, решил найти его и спросить. Исатай лежал в юрте один — рабочие были на работе — под старым тулупом и горевал, что слеп, не может наколоть дров, затопить печку: старику было холодно.
— Исатай, ты здесь? Можно, Исатай? — Тансык просунул в юрту голову. — Пустишь?
— Иди, Тансык. — Старик сбросил тулуп. — Я думал, тебя в степи волки съели. Принеси дров, затопи печку!
Тансык затопил железку. Исатай подполз к теплу, рукой нашел Тансыка и притянул к себе:
— Куда ездил? Плешивый искал тебя и ругался. Он спрашивал меня: «Скажи, из какого аула Тансык?» — и не верил, что у Тансыка нет аула. Смешной, он думает — у каждого казаха есть аул. Ты привез казенную одежду?
— Привез… Что мне делать, Исатай? Мне не дают работы.
Он рассказал, как встретили его Плешивый и Свернутый нос.
— Они думают, я убегу. Я не могу жить без дороги. Людям ничего не надо, им подай дорогу. Я ездил по аулам и лгал про джут. Люди не хотели слушать. Осталась одна правда и одна ложь, которую люди хотят слушать, — про дорогу… Что мне делать?
Исатай подумал и сказал:
— Ты был дураком, повернул не туда. Сходи еще раз к Плешивому и скажи…
— Я говорил. Он забыл меня, не хочет и слушать.
— Скажи: как может жить без дороги молодой казах, если слепой Исатай не может? Не примет — приди в другой раз, ходи каждый день. Закроет дверь — стой у двери. Будет гнать — ты жмись к нему. Знаешь, как делает верная собака?
Исатай прижился на строительстве. Ночевал он в юрте с рабочими, кормился в столовой. Утром, в обед и вечером он становился при входе в столовую и протягивал руку. Всегда находился человек, который давал ему марку — талон на обед.
Старик быстро понял, что дорога изменит всю жизнь казахского народа, и начал внимательно следить за постройкой. Он ловил разговоры, расспрашивал казахов и русских, прислушивался к шуму работ. Его постоянно можно было видеть на площади рабочего поселка. Сидит на песке у колодца, ловит голоса, стук бричек, шум машин, не считается ни с ветром, ни с холодом.
Ночами, при бессоннице, старик передумывал, прикидывал, взвешивал все узнанное и услышанное. Он колебался, как камыш в проточной воде; то делался врагом дороги, то становился другом, как рьяный соглядатай и следователь, подбирал всякую мелочь, прощупывал со всех сторон.
Пробыв три месяца на постройке, Исатай отбросил подозрительность и сказал себе: «Начались хорошие дела. Зачем у меня нету глаз, я стал бы помогать?!» Не имея зрения и сил, чтобы работать, он остался жить, как верный друг дороги, постоянный ее защитник и доброжелатель.
— Дорогу мы, конечно, построим, и в срок; может быть, даже раньше… Но что получится у нас с кадрами из местного населения — не знаю, — говорил Елкин, повернув обветренное исхудалое лицо к своему собеседнику, бригадиру Борискину.
