Напрасно мечтал Степа уехать по этой дороге в город — Свердловск или Пермь, — купить там большую гармонь с серебряными колокольчиками и потом играть на шумной плотине, где гуляет заводская молодежь.
Ничего не придется ему. Нет.
До вечера просидел Степа со своими думами, пропустил мимо сытое стадо и остановил Якуню:
— С чего ты надрывался целый день?
— Иди ко мне в пастушонки, и ты будешь надрываться.
— Не пойду! — отрезал Степа.
— Ишь как. А нужда застигнет? Она, милый мой, научит песенки петь. Спи, голубчик, спи, — кивнул Якуня на завод.
В Дуванском все хмурились, ходили злыми, а Якуня, напротив, был весел больше прежнего.
Однажды Петр Милехин поймал его за рукав и сказал:
— Играй на своей дудке поменьше!
— Надоела? Столь лет никому не мешала и вдруг…
— У народа в сердце рана, свежая рана. Не растравляй ее!
— Я коров собираю, до народу мое дело не касаемо.
— Разобью твою проклятую дудку, расшибу!..
Якуня выдернул руку и боязливо спрятался на сеновал.
В сердце Петра часто вспыхивала острая злоба к пастуху.
— И когда он, дьявол, умолкнет, когда перестанет подмигивать!
А пастух, проходя мимо завода, так выразительно подмигивал, точно говорил: «Спи, спи, голубчик… баюшки-бай».
Встречаясь с людьми, он всякий раз сообщал новости:
«На пруду лебеди появились, вот что значит тишина-то. Любит ее птица. Божественные у нас места будут, райские, в проклятых местах лебедь не селится».
«Дорожка-то железная травкой подернулась, на насыпи березки махонькие-махонькие взошли… Сам видел, годков двадцать пройдет, лес зашумит».
— И чему ты радуешься? — дивились люди.
— Благодать к нам идет, лесная благодать, тому и радуюсь.
— Разоренье, а не благодать, нужда идет, пойми — нужда.
Не понимал этого Якуня и радовался, что на Дуванский завод наступает со всех сторон лес и тишина. Однажды, проходя со стадом, он заглянул в заводской двор, и его смешное безбородое лицо озарилось ликованием.
— Травка появилась, травка, — зашептал пастух и потом всем встречным таинственно на ухо сообщал: — На заводском-то дворе травка…
Этот шепот раздражал всех, подтачивал последнюю надежду, что завод когда-нибудь оживет.
И вот Якуню вызвали на площадь, где народ кишел, как бывало прежде в праздники.
— Ну, ехидник! — насмешливо встретили Якуню. — Передай-ка свои пастушьи права другому, а сам на наше положение. Мы без завода, ты без коров. Послушаем, как запоешь.
Старик понял, что у него отнимают дело, которое он делал всю жизнь, поник головой, достал из-за пояса ложку и начал рассматривать ее в растерянности.
— Донял ты нас, и вот наша воля.
— Коровки с другим не пойдут, — прошептал Якуня, повернулся и ушел через плотину за реку Ирень.
Долго бродил по знакомым пастбищам, останавливался у холодных светлых ключей, глядел, как вода путается со светом месяца, и похоже, что льется не вода, а свет. Вспоминались Якуне многие годы, проведенные с коровами среди этих гор и лесов, у этих ключей. В его ушах звенело все множество кутасов, и про каждый он мог сказать, какая корова носит его. Ночевал Якуня в горах, а на рассвете подошел к заводу и заиграл. Играл он что-то протяжное и тоскливое, прощался с коровами, с лесами и рекой Иренью, жаловался на свою горькую судьбу.
Коровы, заслышав Якунину дудку, вытягивали шеи, поднимали вверх головы и мычали протяжным, мучительным мыком. Новый пастух вышел с рожком на площадь, он хотел заглушить Якунину дудочку, но трудно было переиграть Якуню. Хозяйки подоили коров, открыли ворота, и стадо с громким перезвоном отправилось на пастбище. Новый пастух с рожком бежал впереди и звал стадо за собой, но оно повернуло к Якуне, столпилось вокруг него, а он, не переставая играть, гладил коров по бокам и шеям. Потом Якуня двинулся вниз по Ирени, притопывая и прыгая, разделывая на дудке плясовые рулады: казалось, потерял разум или же обратился в подростка и шалит от избытка сил. Стадо шло за ним.
Новый пастух посмотрел вслед Якуне и стаду, выругался и повернул в завод. Прибежал он запыхавшийся и взбудоражил всех:
— Якуня увел стадо.
— Куда увел?
— Идет вдоль по речке, а коровы за ним, головы к нему тянут.
Собрался народ толпой и бежать за Якуней. Километрах в десяти от Дуванского открылась широкая поляна, на ней стадо, вокруг ходит Якуня, и есть у него для каждой коровы ласка; одну погладит, другую почешет, с иной смахнет березовой веткой жадных оводов.
Поглядел народ и велел новому пастуху уходить.
— Будет у нас пасти Якуня. Видишь, с коровками-то он ровно с малыми детьми.
Все лето в Дуванском стояла тишина. Заводские ворота были закрыты железными болтами и пудовым замком. Поезд приходил раз в неделю и через два часа уходил обратно. Станция и рельсы пустовали, служащие скучали и говорили, что со временем дорогу совершенно закроют, потому нет смысла гонять пустые поезда.
Мужское население завода разошлось по другим местам искать работу, женщины занялись огородами и сенокосами. Всегда так: случись нужда, мужчина стремится вдаль, идет на чужбину искать счастья, а женщина при нужде разводит кур, овец, поросят, устраивает огород.
