Милехин Степа держался около матери, помогал ей вскапывать целину, убирать дерн и делать гряды. Он ходил по лесам, выбирал кусты малины, которые получше, и рассаживал их вокруг дома. С заводского двора пригнал старую тачку, починил ее и с реки Ирень возил на огород жирный, плодородный ил.
— Трудись, трудись, Степан, нам ведь жить и нужду терпеть придется, — говорила мать. — Отец все равно уйдет.
— Может, и не уйдет?
— Вижу я, не усидит, нет у него привычки к земле, всю жизнь по заводам.
Сам Милехин иногда заходил в огород, брался за лопату, ретиво копал, но, не выдержав и дня, бросал лопату и с тоской оглядывал далекие горы. Он тяжело дышал, будто усталость и болезнь давили грудь.
— Не работа — огород ковырять, бабье дело. Кувалду бы, кувалду мне! — и была в его словах неподдельная тоска по тяжелой кувалде.
— Гляди, Степка как старается, — кивала мать на сына.
— Степка — что… он завода не нюхал, ему легко. А вот мне каково, профессионалу. У станка ведь двадцать лет выстоял, весь пропах заводом, а тут — земля. Не знаю я, как посадить, как посеять. Надо уходить.
— Иди попытай!
— Да, пойду. Приготовь там котомку!
Жена сшила Петру новую дорожную котомку, заштопала одежду, напекла хлеба, сунула полотенце, и он отправился пытать свое счастье.
За Ирень провожал Степа отца и все просил:
— Найди и мне работу!
— Устроюсь, выпишу тебя с матерью, а покуль держитесь как-нибудь.
Вернулся Степа к тачке, к земляной работе и каждый день поджидал от отца весточку, поглядывал на дорогу за Ирень, не идет ли сам.
Осенью пришло распоряжение вывезти из Дуванского завода лучшие станки, машины и ценные материалы. Снова приехала из города комиссия.
Вместе с комиссией приехал работник городского музея Кучеров. Он появлялся всякий раз, когда в том округе открывали и закрывали заводы, начинали рыть шахты, разрабатывать карьеры, тянуть дороги. Он следил, чтобы по незнанию и житейской суматохе не губили ценные, редкие создания человеческих рук: древние могилы, постройки, книги и всякие другие вещи, не портили бы интересные уголки природы.
На всем монументальном, что не мог увезти, он ставил охранные надписи: «Принадлежит музею, трогать воспрещается». Все удобопереносное забирал с собой, для этого всегда носил рюкзак, чемодан и большущий портфель, привозил их пустыми, а увозил набитыми. Кроме того, он собирал интересные истории, старинные сказания, побаски, поговорки, словечки.
За внешность — обвешан весь багажами, — за постоянные расспросы, не осталось ли чего от дедушек и бабушек, шутники прозвали его «Старье берем». Он знал это, ничуть не обижался, а, наоборот, играл на этом: «Берем-берем, все берем. Давай показывай!»
И кто всерьез, а кто шутки ради волочили ему всяческую рухлядь, давно выброшенную на чердаки и в подвалы. Он терпеливо перерывал все, даже самое безнадежное, ведь то, что не годится для жизни, иногда великая ценность для музея. И были такие находки: старинные иконы, кресты, дырявая, но редкостная посуда, нехожалые древние монеты.
Заявившись в Дуванский завод, первым делом Старье берем спросил, жив ли пастух Якуня.
Был жив.
— Тогда я к нему, надо проведать.
Пастух и музейщик были давними друзьями. Якуня показал Кучерову в горах и тайге много интересных каменных глыб и скал, искореженных деревьев, пней, которые теперь красуются в музее. При нем Кучеров не закрывал свою записную книжку: то незнакомое словечко выпустит Якуня, то целую поговорку: «Пошел человек по золото, считай: ушел неворотно». (Случалось нередко, что золотоискатели не возвращались домой, вместо золота находили себе смерть.)
— Жив! — обрадовался Якуне Кучеров. — Посудачим еще разок.
— Мне умирать нельзя, — отозвался Якуня. — Коровушки сильно молока сбавят.
— Да живи, живи! Никому не мешаешь, — сказала Марья.
— Недавнось помешал было. — И Якуня пожалобился Кучерову, как пробовали отставить его от пастушества. — Спасибо коровушкам, они выручили. Скотинка, она умней человека бывает. Человек думает: ох, завод, крепко, железно, вечно. А завод погудел, пошумел, нагрязнил, надымил и не понадобился. А скотинка знает: без нее не живать человеку, а ей не гулять без пастуха. Так что я вечно буду надобен.
— Вечных не бывает, — всунулся в разговор Степка. — Сколь ни храбрись, а придется отдавать дудку.
— И отдам. Вот ему в музей. Дудочка стариннейшая, таких давно не делают. Могу отдать и кафтан, и лапти, и ложку, — расщедрился Якуня. Но Старье берем сказал, что ему интересна одна дудочка, а кафтанов, лаптей, ложек в музее завал.
— Вечных не бывает, говоришь? — вдруг обратился Кучеров к Степе.
— Все умирают.
— Как тебя зовут, умник?
— Степкой.
— Степаном. Хорошее имя, большое, высокое. Вечное имя.
— Вечное? — удивился Степка. — Кто же вечный-то?
— Учишься? — спросил Кучеров.
— Пять зим ходил.
— Тогда знать должен.
Но по растерянному, глупому лицу парня было ясно, что не знает.
— Степан Разин, Степан Халтурин, Степан Чумпин.
— Про первого Степана слыхал, — обрадовался Степа.
