Зловонный солдат связал ей руки грубой веревкой и привязал к мужчине у нее за спиной. Значит, слухи верные. Они приводили монахов и монахинь к реке, связывали их, мучили и убивали.
– Пошевеливайтесь, – приказал солдат, толкнув ее. – Время покататься на лодочке вон там, – он указал на берег реки.
Передвигаться было трудно, но они со священником смогли сделать это, не упав.
– Сестра, как твое имя? – спросил священник.
Она хотела ответить, но солдат ударил ее по лицу.
– Пошевеливайтесь! – рявкнул он. – Не болтать.
Воздух вокруг был переполнен плачем и криками, но во всем этом слышался мерный звук молитв и птичьего пения.
Ее палачи – Мари-Женевьева больше не сомневалась, кто они, – толкнули ее и священника в маленькую лодку. Он оказался в худшем положении, упав на лицо и вскрикнув от боли, а она лишь ударилась головой.
Под стоны одних и хохот других солдаты вытолкнули лодку подальше от берега. Течение здесь было сильным, и маленький ялик побежал по волнам. Несколько минут Мари-Женевьева хранила надежду, пытаясь сообразить, как бы им избавиться от пут. Может быть, лодку прибьет к берегу. Но тут она заметила протечку в деревянном дне.
Когда из Египта пришло сообщение о гибели Жиля, отец устроил для нее новую свадьбу. Мари-Женевьева умоляла его не связывать ее узами так быстро, дать ей время для траура, привыкнуть к мысли о том, что Жиля больше нет. Но Альбер Моро был деловым человеком, и если сын человека, покупавшего у него лучшие кожи, более не мог жениться на его дочери, то он должен был отдать ее за промышленника, который покупал у него не менее превосходную кожу.
Башмачник недавно овдовел. Нет, он не был молод и хорош собой, как Жиль, но Альбер сказал дочери, что это не имеет никакого значения.
– Ты не можешь позволить себе роскошь влюбиться снова. Удача не только в том, чтобы выйти замуж по любви, но и в том, чтобы сделать правильный выбор. Но этого не будет. Ты уже не так молода, и я не хочу, чтобы вдовец нашел себе кого-то еще. Кроме того, у него связи с революционерами. Если беспорядки, как я предполагаю, перерастут в войну, он сможет спасти нас всех.
Мари-Женевьева не смогла смириться с этим, и мать помогла ей сбежать в монастырь Пресвятой Девы.
Теперь она сидела в лодке посреди реки, неспособная остановить протечку, наблюдала, как прибывает вода, и размышляла над иронией судьбы. С учетом жадности и похотливости революционеров и всего, что с этим связано, церковь оказалась местом совсем не безопасным.
Вода заполнила лодку, но священник продолжал молиться. Вода дошла до колен, потом до плеч, до подбородка. Она подумала о Жиле и как он однажды окунул свой носовой платок в воду, чтобы вытереть слезы с ее лица. Это случилось в день, когда он сказал, что уезжает в Египет изучать древние духи для ароматизации перчаток, мыла, свечей и помады, чтобы в Париже все заговорили о Доме Л’Этуаль. Приключение его радовало, но она боялась, у нее было предчувствие, что он не вернется.
Теперь она должна была встретиться с ним снова. Холодная река унесет ее к нему. Вода готова была сомкнуться над ней и смыть зловонный запах солдата и прикосновения его грязных рук. Жиль ждал ее. Мари-Женевьева знала, что он ее ждал. Он обещал перед отъездом, что они всегда будут вместе. Они принадлежали друг другу. Они были родственными душами.
Измученная тревогой за брата, уставшая от галлюцинаций и выбитая из равновесия внезапным появлением Гриффина, Жас даже не пыталась заснуть в ту ночь. Она исполнила обряд раздевания и укладывания в свою детскую постель, но бороться с бессонницей не стала.
Ее преследовали страшные сценарии исчезновения Робби. Цел ли ее брат? Действительно ли он был в Нанте? Вполне вероятно, иначе как там оказались его бумажник и ботинки? И почему именно в том месте, где много лет назад ей было так плохо? И почему одно только упоминание названия этого места вызвало такие страшные галлюцинации?
Снова и снова она вспоминала то, что происходило с ней в мастерской, пытаясь понять, почему спустя столько лет болезнь возобновилась сразу двумя приступами галлюцинаций. Жас страдала от мысли, что болезнь вернулась, что снова придется жить, разрываясь на части, нервно ожидая нового приступа и новых галлюцинаций, скрывая в себе эту муку.
Казалось, что последнее видение длилось по крайней мере час, но, когда она вырвалась из него, руки Гриффина все еще лежали у нее на плечах. Это было хуже всех ее детских галлюцинаций, и оно ввергло ее в панику.
– Ты уже здесь? – спросила она, мгновенно потеряв ощущение времени.
– А я и не уходил, – ответил он.
Его присутствие показалось ей скорее успокаивающим, чем приятным. Почему они так долго были в разлуке и почему между ними так быстро возникли почти интимные отношения?
– Жас, ты в порядке? Почти минуту казалось, что ты совершенно не слышишь ни меня, ни инспектора.
Минуту? И это все? Что ему сказать? Она решила ничего не говорить, пока не поймет, что происходит. Особенно ей не хотелось говорить об этом с Марше.
