Почему-то в зоне он уже не называл жену, как когда-то в городке. Бывало, в мыслях и Светкой, и Светухой, и Веткой за что теперь было не то чтобы стыдно, а как-то горько за себя, за непозволительное пренебрежение к женщине, которую раньше очень любил, а потом как-то эту любовь растерял. Быт заел? Может, и быт. Только любовь стерлась, как карандашный набросок ластиком, еще не раскрашенный и даже не дорисованный. И снова в голову лез их военный городок на краю света, посреди поля, с зоной под боком. Убогая пятиэтажка из серых панелей с жуткими замазанными битумом швами, пачканная черными подтеками вара по стенам. Балконы, забитые хламом, с бельевыми веревками, с тряпками на них. Авоськи, мешки целлофановые, свешенные из окон. Дороги с растрескавшимся асфальтом, с кривыми вывороченными бордюрами со следами шин. Медсанчасть с больничным стылым запахом. Вечная вонь тлеющей за забором свалки. Детская площадка с кривыми скрипучими качелями, с вытоптанным кругом под каруселью с отломанными сидушками. Полупустая квартира с армейскими кроватями, с невзрачными бумажными обоями, с круглыми шарами-плафонами под беленым потолком, дээспэшные пошарканные двери с закрашенными железными ручками. Вспомнилось, как стаскивал с пятого этажа кресло-каталку с растрескавшимся, рваным на краях дерматином, из-под которого виднелась фанерная спинка. Вспомнилось бледное личико Танюшки, ее тусклый взгляд, застывшая на губах недоулыбка. Она имела привычку улыбаться с закрытыми губами, словно вовсе ей не было весело, а делала вид, чтобы не огорчать остальных. Она редко смеялась по-настоящему. Танюшка, бывало… «Почему так редко?» - уже в какой раз винил себя Гриф и жалел о том времени, когда мог бы многое делать по-другому. Развеселит ее дурачеством каким-нибудь незамысловатым. Засмеется Танюшка, зазвенит своим голоском детским, покажет мокрые зубки. «А что я еще мог там для нее сделать, кроме как веселить дурачествами? Да ничего, - отвечал сам себе сталкер. - Обмылком я тогда был, ни денег, ни связей. Беспомощный, как паралитик. Нет, все правильно. Пусть я сдох для них. Пусть. Зато у Танюшки шанс появился. Нигде, кроме как в зоне, я не достану столько бабла. Зона, она не только убивает, она еще, тварь такая, и кормит».
А потом перед глазами возник незнакомый сталкер, которого он в первый год своих скитаний обнаружил в подвалах Агропрома. Тот лежал мертвый на боку, с поджатыми коленями, с руками, обхватившими живот, с открытым ртом. Воротник армейки, грудь были заляпаны белыми рассыпчатыми, как густая известка, каплями, которые стекали с губ по подбородку и давно засохли. Гриф тогда так и не понял, от чего сталкер умер, что за гадость его отравила, что за излучение пронизало, и до сих пор не знал. «Я так же загнусь? - думал он, стоя над мертвым бродягой. - Или зона для меня что-то другое приберегла?»
Вспомнилась сырая дождливая ночь. Выбиваясь из сил, он шагал, высоко поднимая ноги, по топкой гати, а за ним шли слепые псы. Их вой, тявканье слышались уже недалеко. Знал он, что оторваться не получится, что не спасут его ни вода, ни болотная жижа. Они не по следу идут, они запах его живой чуют. Хлюп-хлюп, хлюп-хлюп под ногами. Патронов осталось половина рожка. ПМ он потерял, когда провалился в яму. Еле выкарабкался. И вообще, весь рейд складывался крайне неудачно. Начиная с моросящего дождя, зарядившего с утра и к вечеру переросшего в ливень, кончая стаей слепых псов, повстречавшейся на переходе из Лиманска к госпиталю.
Оказалось, что и боеприпасов маловато взял, понадеялся по дороге настричь. А тут на тебе. Стая голов в двадцать. Он в десять-то редко встречал. Половину мутантов положил на камнях, но и патроны почти все расстрелял. Стая ушла. Он переждал некоторое время и двинул дальше. Оказалось, не ушла.
Лай и подвывание приближались, а Гриф не видел ничего, куда можно было бы вскарабкаться или схорониться. Промозглая ночь опустилась стремительно. Он помнил, вдалеке на западе был лес, но черт подери, до него идти километров эдак пять. А они тут рядом, уже совсем близко. Еще есть нож, но разве со всеми справиться.
Огонек горел в стороне неверным дрожащим пламенем. Почему он раньше его не заметил? Да потому, что его раньше не было. «Сталкеры? Военные?» - обрадовался Гриф. Хлюп-хлюп, хлюп-хлюп по болоту. И рад бы ускориться, но сил уже нет. Жижа впускала ботинок с легкостью, мягко стелила, но отдавала с неохотой, вязко, причмокивая, словно пробовала его на вкус.
Пот мешался с дождем и тек по лицу. Гриф насквозь промок и, если бы не чрезмерные нагрузки, наверняка бы продрог до костей. Он часто оборачивался, выронил фонарь и ориентировался по звукам.
