Он так и пошел с берцем в руке. План оставался прежним. Хотя составляющие его рухнули и он уже просто висел в воздухе без подпорок, Гриф продолжал его придерживаться, потому что, кроме этого плана, у него ничего не осталось.
К вечеру он вышел к лагерю, где положил Пистона и еще одного грача. Этих тоже поели и растащили, но частично. Приближаясь к поваленным деревьям, сталкер заметил юркнувшего в заросли небольшого зверька, похожего на тушкана. Следов было не так много, как в овраге, и в основном мелкие. Забирая ранец с брандспойтом, сталкер подумал, что чем глубже он заходит в мертвый лес, тем целее трупы. Вспомнились нетронутые тела у вертолета.
Он проверил баллоны, целостность пиропатронов, после чего закинул легкий пехотный огнемет на плечо и двинул дальше. Несомненно огнемет, хранящийся в МИ-8, был лучше, но Гриф не знал, сколько осталось в нем горючей жидкости после сражения с дымной тварью и случилось ли оно вообще. Сомнения на этот счет были связаны с Авигайль. Получалось, Додик с напарником ее повстречали. Она вполне могла отвлечь туман, как вариант, открыв дверь в лабораторию и мышиную комнату, а сама с научниками уйти безопасным ходом.
Кроме огнемета, на месте катастрофы Гриф рассчитывал забрать у ЧД ключ-карту от дверей лаборатории и робота. Если бы баллоны МПО-50 оказались пустыми, то он так и поступил, кроме того, прихватил бы еще несколько железных колб с ошейников собак.
Но раз есть огнемет, второй, даже лучший, ни к чему. Время, которое отсчитывал его биологический будильник, ни на миг не останавливалось.
Не проходящая, тянущая боль в боку заставила сталкера вспомнить о запасах обезболивающего. Капли Болотного доктора закончились еще в берлоге на второй день похоронной трапезы, и теперь он обходился «синтетикой».
Рак, пожирающий поджелудочную, больше не скромничал. Каждые четыре часа Гриф глотал трамал и в последний прием был вынужден увеличить дозу. Сонливость, заторможенность стали непроходящей побочкой. Он был легкой добычей, а если прибавить неповоротливость в экзоскелете, то, вообще, сарделькой на шпажке. В пользу полумертвого сталкера играл сам лес. Малое количество, почти отсутствие хищников и аномалий были той светлой полосой, что называется фартом.
Гриф перестал есть и только пил. После попытки подкрепиться сухарями его вытошнило. Спутанность сознания размывала границы реального. Сталкер знал, что противостоять смертоносному туману он не сможет. У него нет той силы, которой наградил когда-то Федорыч. Дымная тварь распотрошит, выпьет его без заминки и с превеликим удовольствием.
Он стороной обходил поганые места, утыканные черными деревьями, заселенные клешнятыми тварями и туманом.
Гриф заночевал под корнем вывороченной ели. Отключился сразу. Спал крепко, но беспокойно. Временами боль холодным клинком вспарывала глубокие опиоидные сновидения. Милейшие люди, большие квартиры, машины расползались в разные стороны, как оплавленная кинопленка, оставляя один на один с зубастой тварью, поселившейся в его правом подреберье.
Он просыпался со стонами, в полуобморочном состоянии, не открывая глаз, глотал таблетку, запивал и лежал, скрючившись, ожидая облегчения. Оно приходило, и тогда сталкер заворачивался в мягкий сон, словно в мамину оренбургскую шаль из козьего пуха. Эти ощущения он помнил из далекого детства, как и песню мягким, добрым маминым голосом: «Ласковое солнце покатилось прочь. В темно-синей шали опустилась ночь. Наш старинный город, спи и отдыхай. Засыпают дети, баю-бай…»
Любой хищник мог подкрасться к сталкеру, не особо осторожничая, обнюхать и даже приступить к его поеданию. Вряд ли бы Гриф понял, что происходит. Сон ли это дурной либо правда беда пришла. Он впервые за время пребывания в зоне полностью отдал жизнь в руки провидению.
«В зоне каждый день может оказаться судным, - кто это сказал? - не мог вспомнить плетущийся по лесу сталкер с берцем в руке. Он крепко его сжимал в пальцах, словно боялся потерять. - Мы все, когда сюда приходим, одной ногой уже встаем в могилу. М-да, в могилу. К тому же меня там уже похоронили, - усмехнулся Гриф, - и я сам. Даже поминки справил. В долг живу, блин горелый».
На небольших полянах, плешинах он уже не ускорялся, двигался вялым шагом. Экзоскелет приумножает мышечное усилие, но не рождает движение.
