Я встала за пюпитр, спиной к трону Понтифика. Странные решетчатые дверцы и тени за ними теперь были слева от меня. Экклезиархи встали позади меня полукругом. Я не очень понимала, чего от меня ожидают. Я ждала, а они мельтешили вокруг. У некоторых были инфопланшеты, в которых они делали пометки, другие держали измерительные инструменты и пощелкивающие, потрескивающие переносные когитаторы. Я ощутила, что моя паника растет, когда увидела, как младшие служители базилики вошли в медную комнату, неся длинные металлические щиты. Они были высокими и продолговатыми — вроде тех, за которыми прячутся стрелки, или щитов, с которыми городская охрана или Арбитры Магистратум выходят на усмирение волнений. Но эти щиты были сделаны из меди и по тыльной стороне обиты чем-то, что напоминало пуленепробиваемую ткань. Служители подняли щиты и установили на подставках, вмонтированных в металлический пол, расположив их дугой перед экклезиархами — так, чтобы лицевая часть щитов смотрела на меня.
— Зачем это? — спросила я Хоуди. Он не ответил.
Из книг на полках вокруг выбрали несколько трудов — деяния и послания апостолов, и требники-бревиарии, металлические, похожие на птичьи клетки, дверцы отперли, чтобы их можно было достать. Хоуди по очереди размещал книги на пюпитре передо мной, показывал на тот или иной отрывок и приказывал читать.
Я делала то, что мне говорили.
За моей спиной, позади щитов, бормотали и совещались экклезиархи в своих смешных конических шляпах — они делали пометки в информационных планшетах и производили измерения с помощью приборов. Я слышала, как они переговариваются, называя температуру окружающей среды, давление воздуха и прочие — в основном метеорологические — условия. За их спинами Понтифик Урба, сидя на своем троне, хныкал и лепетал, словно неугомонное дитя, нервно шлепая руками по подлокотникам.
Справа от меня тени замерли в засаде, скрываясь за решетчатыми деревянными дверями.
Я прочитывала несколько строк каждого текста; Хоуди останавливал меня, откладывал бревиарий в сторону и заменял его новым. Примерно через двенадцать минут этого занятия, он — похоже, весьма довольный, приказал служителям снова поставить книги на полки и закрыть дверцы. После этого исповедник отошел и начал совещаться с экклезиархами позади щитов.
По большей части, я не совсем поняла тексты, которые читала. Мне были знакомы некоторые фрагменты литургии, один раз попались слова известного церковного гимна. Остальные выглядели просто неясными богословскими пассажами. Два отрывка вообще были на каком-то незнакомом мне языке — я просто воспроизвела их фонетику.
Вернулся исповедник Хоуди. Рукой он взял меня за подбородок и поднял мою голову, чтобы посмотреть в глаза. Потом он оттянул мою челюсть вниз и заглянул в мой открытый рот.
Потом он отпустил меня.
— Это все? — спросила я.
— Что-то не так: — не понял он.
— Ну, когда вы тянете мое лицо туда-сюда, это не очень-то приятно, — заметила я.
— Головные боли? Ощущение беспокойства? Расстройство желудка? Боль в суставах? Женские «приливы»? Общее напряжение?
— Напряжение? — без особенного выражения поинтересовалась я. — С какой это стати, во имя Терры, я должна чувствовать напряжение?
— Она слишком своенравна, — заметила одна из теней за решетчатыми дверями. Голос был низким и безжизненным, как сжигающий все засушливый ветер — но мне уже надоело бояться.
— Меня ничуть не интересует ваше мнение, — сообщила я, — глядя прямо на решетчатые дверные панели. — Вы прячетесь в тенях. Так что, вряд ли что-то в вас заслуживает доверия.
— Едва ли ты захочешь смотреть на нас, — произнесла вторая тень.
— А вот я думаю, что захочу, — ответила я.
— Замолчи! — бросил Хоуди. — Наши посредники… В общем, не провоцируй их. Просто не делай этого и все. Знай свое место.
Я пожала плечами. Хоуди сделал знак, и молитвенный аппарат занял место перед нами. Как и тот, который я видела в базилике, он был сконструирован в форме двух механических херувимов, держащих экран в золоченой раме. Херувимы тоже были выполнены из меди и латуни. С низким, приглушенным гудением, напоминающим жужжание каких-то огромных насекомых, они зависли передо мной, держа экран на уровне моих глаз. Их крылышки рассекали воздух с негромким мурлыкающим звуком, словно лопасти миниатюрных турбовентиляторных двигателей.
На экране появился текст. Язык, на котором он был написан, был мне незнаком, но я узнала буквы. Экран слегка мерцал, словно проекционное устройство было неисправно, или работало на холостом ходу.
— Прочти пожалуйста вот это, — произнес Хоуди. На этот раз он не остался рядом со мной, а отошел на шаг назад.
Я стала читать. Это было нелегко, слова давались мне с трудом. Их фонетическое воспроизведение было сложным, и я сомневалась, что произношу все правильно. Я словно медленно пережевывала слова и буквы. Я была практически уверена, что мне дали читать какое-то прозаическое произведение, написанное излишне-сложным, вычурным языком; казалось, смысл и значение слов вот-вот исчезнут, похороненные под критической массой стилистических ухищрений.
