Мари оставила его, а сама вернулась в тень веранды. Там она достала свой альбом и начала зарисовывать щенка. Ничего хорошего у нее не вышло, но если кто-нибудь спросит, чем она занимается, то ей хотя бы будет что показать. Потом, взглянув на отца, с головой погрузившегося в газету, Мари перевернула лист и стала рисовать Хэдли.
Она пыталась делать так, как он только что ей объяснял: думать лишь о том, что видят ее глаза. С непривычки ей казалось, что получается совсем неправильно, но потом она увидела, что, сосредоточивая зрение, она точно воспроизвела линию его челюсти, и крепкую шею, и то, как падали на нее волосы непокорной волной. И Мари улыбнулась, осознав, как хорошо она его изучила.
Позднее она отправилась с матерью на кухню и помогла приготовить ужин. И настояла на том, чтобы клубничный пирог, столь любимый Хэдли, был сделан исключительно ее руками.
Буквально в последний день августа к ним, возвращаясь из Бургундии, опять заглянул Джеймс Фокс. Сразу было понятно, что там он много времени проводил на открытом воздухе: англичанин был подтянут и бодр.
Поскольку на следующее утро вся семья намеревалась вернуться в Париж, его уговорили переночевать и ехать вместе со всеми.
В честь отъезда состоялся большой обед, который длился до трех часов пополудни. Потом, вместо того чтобы дремать на веранде, все семейство с гостями отправилось на прогулку к старому шато – двое старших Бланшаров, Марк и Мари, Фокс, Хэдли и, конечно же, щенок. Они побродили немного по парку. Было жарко.
Щенок восторженно бегал вокруг людей, но скоро устал и тоже отдался летаргии августовского дня.
Когда они шли назад, то пыльные улицы Фонтенбло будто вымерли. Дорога горела в солнечном сиянии, а дома – одни из серого камня, другие кирпичные – прятались от жары за ставнями и ловили прохладу резких теней, которую давали свесы крыш. На дороге, ведущей к дому, тоже было безлюдно, лишь извозчик дремал в двуколке, очевидно в ожидании пассажира.
– Щенок едва перебирает лапами, – заметила Мари Фоксу. – Я бы взяла его на руки, но мы уже совсем близко от дома.
Маленький спаниель и правда совсем выбился из сил. Однако любопытство придало ему энергии и побудило исследовать какой-то сверток, валяющийся на проезжей части. Марк оглянулся и пожал плечами. На дороге по-прежнему было пусто.
Секундой позже они услышали громкий стук – кто-то резко распахнул ставни. Должно быть, открыли и окно, потому что ярко блеснуло стекло, отразившее солнце.
Этой мелочи хватило, чтобы напугать лошадь, запряженную в двуколку на обочине. Вскинув морду, она рванулась вперед, и, пока возница спросонок собирался с мыслями и нащупывал поводья, повозка понеслась по улице.
Щенок не видел, что происходит у него за спиной, а если что-то слышал, то не придал значения. Его интересовал сверток и исходящие от него запахи. Мари вскрикнула. Все обернулись.
Она бы никогда не поверила, что Фокс, довольно высокий мужчина, мог двигаться с такой скоростью. Он с разбега нырнул вперед, подхватил одной рукой щенка, сделал кувырок и, разминувшись с двуколкой буквально на десять сантиметров, упал на противоположной стороне дороги, держа собаку над головой.
– О боже! – выдохнул Марк.
Ошибись англичанин всего на долю секунды – и серьезные травмы были бы неминуемы.
– Отличный прыжок! – восхитился Хэдли.
Фокс поднялся. Он был весь в пыли и порвал рукав.
– Крикет, – сказал он. – Обычный прием.
– Ах, месье Фокс, – едва дыша, проговорила переполняемая благодарностью мадам Бланшар.
Но Мари опередила ее. Она подбежала к Фоксу и поцеловала его в щеку. На какой-то миг Жюль нахмурился. Не то чтобы поступок дочери разгневал его, но ей не следовало так делать.
Фокс видел это.
– Ого, – сказал он, обращаясь ко всем с добродушным удивлением. – Если бы я знал, что заработаю поцелуй… – Он сделал несколько шагов, отделяющих его от Жюля, и вручил ему спасенного щенка. – Не будете ли так любезны, месье, положить его обратно на дорогу, чтобы я смог повторить это.
Жюль рассмеялся и расслабился. Но его жена уставилась на руку англичанина.
– У вас кровь, мой дорогой Фокс, – сказала она.
– Пустяки. Я промою рану, когда мы окажемся в доме.
По возвращении в Париж Марка ждало в его студии письмо. На следующий день он показал его Хэдли, зашедшему к нему обменяться парой слов.
