И как только прозвенел звонок, она бодро входит в наш класс. «Ребята, – заявляет она с порога, – мы, администрация школы, не доглядели – каемся. – Что это с ней? Того и гляди, упадет на колени и ударит лбом о земь! – К нам в доверие втерся… недостойный человек. – Она долго ищет это слово «недостойный», перебирая все имеющиеся в ее лексиконе обозначения «проходимца». – Он пытался растлить юные, увлеченные театром души, но этот номер у него не прошел». Табуретка еще долго вещает про растление юных душ, про то, как «бдительность администрации школы позволила на корню задушить семя тли» (Табуретка так и сказала: «семя тли»!), про то, что мы и «без этих» (она делает акцент на слове «этих») поставим «еще какой спектакль». И добавляет: «Правда же, Степанида Михайловна?» Бедная Степанида Мишка выпучила свои рыбьи глаза и возюкает помадой по губам, словно уже готовится к этому самому спектаклю и наносит грим. «Какой спектакль, Нинель Поликарповна?» – как-то странно сипит она. «А вот вы и решите, Степанида Михайловна. Мы вам доверяем». Табуретка выходит из класса, а Степанида Мишка еще долго возюкает помадой по губам, уставившись на дверь. «Мы вам доверяем…» – одними губами произносит Степанида Мишка.
На следующий день Степанида Мишка заболевает: от «доверия» ли, еще от чего (Табуретка, например, заявляет, что это мы «довели бедную учительницу») – нам по барабану, мы орем во все горло «Урррра!». Орем, покуда в класс наш не входит Рогнеда Кирилловна и, сощурив глаза и свысока глянув на нас, «потерявших всякий стыд», не хлопает журналом по столу…
Степанида Мишка появляется, высохшая, совершенно седая, побледневшая, с тонкими потрескавшимися губами (я впервые вижу ее губы без помады!), с каким-то остановившимся взглядом, в самый последний день четверти, чтобы поставить нам итоговые оценки. Я вздрагиваю: за какие-то десять дней (я слышала эту знаменитую фразу «Десять дней, которые потрясли мир»), за какие-то десять дней она превратилась в старуху! В безразличную старуху, которая как-то беспомощно передвигается по классу. Мы все – все тридцать три человека – открыв рот, следим за ее телодвижениями. Степанида Мишка скрипучим голосом произносит фамилию ученика и его оценки за четверть. Я в списке почти в самом конце: за мной только Шишкин, Шпакова и Янькин – ждать еще долго. Но я не могу оторвать взора от сухих, еле шевелящихся губ, с которых слетает еле слышное слово. «Чудинова», – шепчет Степанида Мишка. Я вздрагиваю. И в этот момент в класс входит Табуретка. Степанида Мишка как-то затравленно вжимает голову в плечи. «Ну наконец-то, дорогая Степанида Михайловна! А то уж мы заждались. Правда, ребята?» Мы нехотя киваем, не отрывая глаз от вжатой в плечи головы с остановившимися стеклянными глазами. «Ну что, орлы? – не унимается Табуретка (Матвеич нас орлами назвал!). – Спектакль ставить будем? – Степанида Мишка прикрылась журналом и не шевелится. – Ну и прекрасно, – лыбится Табуретка, сверкая своей дыркой между зубов. – Аккурат к Дню пионерии успеете. Архиважное дело». Она хлопает дверью, Степанида Мишка называет наши с Шишкиным, Шпаковой и Янькиным оценки (у меня – оценки хорошие, у всей троицы – плохие), закрывает журнал и молча направляется к выходу. «Степанида Михайловна, – кричит ей в спину Лариска Кащенко («актриса погорелого театра», – так выражается моя мама), – Степанида Михайловна, а кто спектакль-то ставить будет?» Степанида Мишка на миг притормаживает, но потом снова продолжает свое черепашье движение к выходу. И тогда, как-то ссутулившись, словно извиняясь, встает Аленка: «Я буду…» – пищит, аж косички взмывают к потолку, отличница несчастная, – но тут же оседает, словно пустой мешок. Степанида Мишка еле заметно шевелит губами (Аленка любимая ученица Мишки, гордость класса), я пытаюсь вглядеться в это шевеление, но не могу разобрать тихое слово, слетающее с высохших уст старухи…
