Но время все лечит. Подруга пострадала-пострадала, а потом вырвала бывшего возлюбленного из своего сердца и пошла по жизни своим путем. Вскоре она вышла замуж за состоятельного бизнесмена и напрочь забыла этого дизайнера. Перед ней открылся мир. Она отдыхала на прославленных мировых курортах. Могла позволить себе съездить в Париж на шопинг. И вот однажды, во время очередного визита во французскую столицу, она совершала рейд по улице Фобур Сант-Оноре, где находятся самые дорогие бутики, переходила из одного магазинчика в другой, обрастая огромными яркими пакетами, как вдруг на тротуаре столкнулась с жуткого вида клошаром. А тот бросился к ней с криками: «Ой, дорогая, как же я по тебе соскучился!» Она очень испугалась, а потом узнала в этом заросшем бородой человеке своего бывшего любовника. Это был дизайнер. В Париже он был одет еще хуже, чем в Москве, когда она отправляла его на свидания к француженке. Он был немытым, помятым, непричесанным и производил неприятное впечатление. В ходе разговора он поинтересовался, как она живет. Собственно, и так все было ясно. Пакеты из элитных бутиков красноречиво говорили о нынешнем уровне ее жизни.
Тогда и она поинтересовалась:
– А ты, я смотрю, не оставляешь своего хобби? Все охмуряешь богатых иностранок?
Дизайнер засмущался и спросил:
– Почему так думаешь?
– Ну, снова вырядился как последний бомж. Могу сделать тебе комплимент: свой клошарский стиль ты довел до совершенства.
Он промямлил в ответ что-то жалкое. И тогда она узнала, что ни с карьерой, ни с личной жизнью у ее бывшего любовника в Париже не сложилось. Его клошарский вид – это не декор, а образ жизни.
Подруга была отомщена. На прощание она купила своему бывшему кофе, багет с колбасой, пожелала счастья в личной жизни и пошла в следующий бутик.
–
За те несколько месяцев, что снималась картина, я в Париже обвыкся, занялся языком, обзавелся знакомыми и надумал остаться. Вышло это случайно. Оказалось, что, пока я прятался в Швеции, история с убийством Вадика получила большой резонанс. А поскольку я оказался к ней причастен и даже был вынужден бежать из Москвы, мое имя попало в прессу. Префектура парижской полиции выдала мне, как «вырвавшемуся из когтей русской мафии», вожделенную «карт де сежур».
Сработал один из парадоксов французской жизни. Власти, довольно равнодушные к проблемам собственных граждан, могут вдруг воспылать любовью к какому-нибудь обиженному у себя на родине иностранцу. Иранские педерасты, гаитянские нищие, «борцы за свободу» Кот-д’Ивуара находятся тут на особом положении. Но мне было наплевать, что я попал в такую компанию. Главное – я получил «парижскую прописку» и мог вздохнуть спокойно.
А один приятель привел меня в таблоид «Париж ночью», где работал какой-то его знакомый, и представил «самым крутым русским папарацци». Меня обещали туда взять.
Я понимал, что работу в таблоиде «крутой папарацци» должен был начать эффектно. Тут мне еще раз повезло. В кафе на Шанс Элизе я помог разобраться с меню одному русскому. Кстати, первое, что я освоил по-французски, это были именно карты кафе и ресторанов.
Так вот, я заметил: мужик за соседним столиком пытается втолковать официанту, что хочет жареной рыбы. Он много раз повторял это по-русски, матерился и даже показывал, как рыбы плавают. Но в его исполнении это было больше похоже на заплыв крокодила. Извинившись, я нашел нужные слова, официант убежал за дорадой на гриле, а мужик пригласил меня к себе за столик.
Он назвал себя Леней Брянским и очень удивился, что я про него ничего не слышал. Когда мы познакомились поближе, то выяснилось, что Леня большой «авторитет», и даже более того.
Я ему чем-то глянулся, и Леня стал часто приглашать меня вместе пообедать. Несмотря на все разнообразие местных удовольствий, в Париже ему было очень скучно. Он тосковал по московской жизни, любил поговорить о наших доморощенных знаменитостях, среди которых у нас с ним оказалось много общих знакомых.
Еще он просил пересказывать ему, что пишут французские газеты. Это было очень кстати, потому что, практикуясь в чтении, я осваивал язык.
Однажды у него дома, а жил Леня в роскошной квартире с окнами на Люксембургский сад, я излагал ему статью про четырех сбитых французских летчиков, попавших в плен в Югославии. Там тогда шла война. Их фотографиями пестрели первые полосы всех местных газет. Эта тема неожиданно привлекла его внимание. Он просил как можно больше рассказывать ему про этих бедных ребят.
И вдруг поинтересовался, не знаю ли я, как ему выйти на какую-нибудь шишку из местных спецслужб.
В ответ я только усмехнулся – где я и где те службы? Потом спросил, зачем ему это понадобилось.
Ответ был неожиданным.
– Можно вынуть из плена этих летчиков, – произнес Брянский серьезно. Он вообще был серьезным человеком.
