– Луиза… В моем представлении Луиза – прекрасная белокурая девушка, как в романах Майн Рида. Да ты, Луиза, вряд ли читала, скорее, вообще не умеешь читать. Скажу тебе: чтение – вещь занятная. А у нас тоже, как назовут… Представь, рождается девочка, и дают ей имя Роза или Лилия. Анжелик полно. Потом из девочки вырастает крокодил с красивым именем. Хоть стой, хоть падай! Ты, Луиза, потрясающе некрасивая. До того некрасивая, что страсть как хочется тебя изобразить. Йоперный балет!.. Это почему ж ты у меня не получаешься?!
Он тер резинкой, наносил вновь штрихи, все больше увлекаясь и забыв о недавних переживаниях, связанных с Полин. Растирал пальцем четкие линии, смягчал границу между светом и тенью. Вроде похожа, а не то. Желая расположить Луизу, подозвал ее жестом и протянул рисунок. Та, подбежав, цапнула лист, отошла на прежнее место. Долго рассматривала набросок и так и эдак, приближая к глазам и отдаляя. Взглянув на Володьку, недоверчиво спросила:
– Est-ce que c’est toi? (Это ты?)
– Да, я тебя нарисовал… C’est toi. (Это ты.)
Он попеременно тыкал пальцем в Луизу и рисунок, она поняла, закивала:
– C’est pour moi? (Это мне?) – и прижала лист к груди.
– Бери, бери… Pour toi (Тебе).
Голубые глаза Луизы засветились счастьем. Володька жестами и отдельными словами пригласил ее сесть на ступеньку. Понятливая Луиза уже имела представление, зачем ее приглашали, поэтому поспешила выполнить просьбу, уселась, выпрямив спину и вытянув шею. Володька примерился и быстро начал наносить почеркушки. Иногда она вытягивала шею больше положенного, пытаясь подсмотреть, как там получается, но Володька останавливал:
– Tu verras (Ты увидишь).
Она застывала в прежней позе, а через некоторое время повторяла попытку. За пару часов несколько головок Луизы – в фас и в профиль, с наклоненной набок головой и вполоборота – легло на нижнюю ступеньку к ногам Володьки. Она терпеливо высидела, охотно подчинялась рукам юноши, когда он поворачивал ее голову, осторожно притрагиваясь к подбородку и темени. Наконец, показав большой палец, Володька улыбнулся:
– Ты молодчага, Луиза, талантливая натурщица.
Перебирая рисунки с довольной рожицей, она вновь прижала их к груди:
– Est-ce que c’est pour moi aussi? (Это тоже мне?)
– Non! – поспешил забрать листы, но, заметив разочарование на сморщенном лице, сказал: – Потом я тебе их подарю. Не понимает… Voici pour toi (Вот тебе).
Клумба «в настроениях» очутилась у Луизы, которая рассмеялась, держа перед носом клумбу-кокетку, и загрустила, уставившись на поникшую клумбу.
– Да ты не такая дурочка, – подивился Володька. – Знаешь, Луиза… э… Ecoute! Reviens me voir demain. (Послушай! Приходи ко мне завтра.) Придешь?
– Eh bien (Да). J’ai soif (Я хочу пить).
– Пить хочешь? – Володька поднес большой палец ко рту, озвучил: – Буль-буль-буль? (Луиза кивнула.) Запросто! Подожди… э… attends-moi.
Миг – и Володька помог рассовать по карманам старушки две банки пива, сыр и колбасу. Луиза не уходила. Вспомнив, чем еще мог порадовать ее, смотался к холодильнику за плиткой шоколада. Она бережно раскрыла шоколад, отломила кусочек, но, поднеся ко рту, переломила пополам, одну часть бросила в рот, другую положила назад, тщательно завернув в шелестящую фольгу.
– Э, да ты хорошо знакома с голодом, – посочувствовал Володька, прекрасно знавший на личном опыте, до какой степени при голодухе хочется сладкого. Луиза экономила сладкое. – Maintenant vas-y! (Теперь ступай!)
Ну и классно она бегает, ракета! В ее-то возрасте!
В дом заползли сумерки, но свет не включал, рассматривал Луизу, лежа на софе в мастерской. В полутьме на белоснежных листах особенно четко выделялись рисунки. Бедняжка Луиза, Луиза не от мира сего… и старость, противная, одинокая старость… В гордо посаженной голове – а такой эффект получился благодаря тому, что натурщица нещадно вытягивала шею, – безумие и величие. Великолепные рисунки. Что здорово, то здорово. Пожалуй, не отдаст их ей, как обещал, жалко. Модели типа Луизы на дороге не валяются. Написать бы ее… Тут-то и пришла идея, от которой у Володьки даже дух перехватило.
– Вам, мадам, подавай страсти? Вы их получите.
А шарики отказывались ворочаться, и не удивительно. Он, Тимур, не какой-нибудь легавый, беспардонно сующий сизый нос в каждую нору. Он человек с чувством такта, воспитанный и культурный, в грязном белье рыться не его сущность. Блатная музыка – это так, чтобы позабавить Ставрова, не более, Тимур редко пользуется жаргоном.
– Ну и что, что я вор? Подумаешь! Сейчас, куда ни плюнь, в вора попадешь. Только одни залетают, другие откупаются, третьим везет. И, пожалуйста, пусть люди воруют, раз не попадаются, Тимур не завистливый! Но и его не надо упрекать и на коротком поводке держать.
Рассуждая вслух таким образом, он расхаживал в трусах и майке по двухкомнатной квартире, где раньше жила Алиса, и пил кофе из кружки.
