– Все остальное – визуальный контент. Фильмы, телепередачи, игры, фотографии. Почему, как ты думаешь? Потому что самая плотная форма восприятия информации человеком – кроме духовной и метафизической, для которых нет доказательств в царстве разума, – зрительная. И что это означает в свою очередь? Открыв глаза, ты можешь осмотреть эту комнату и осознать до мельчайших подробностей, какие только способен воспринять разум, все, что в ней находится. Закрой глаза – и у тебя останутся только смутные очертания, эскизы. И вот, в рассуждении всего зримого, которое ты постигаешь за несколько секунд, переходя из комнаты в комнату, смотря телевизор, пролетая над городом и разглядывая десятки миллионов его линий, цветов и углов, – всего мгновение спустя все это ты вспомнишь уже лишь как наброски. Сядь на поезд Париж–Марсель, и благодаря своей способности увидеть изображение каждой травинки и каждого камешка в ручье, глядя в окно, ты получишь больше дискретной информации, чем ее содержится в тысячах – десятке тысяч – национальных библиотек. Вспомни обо всем, что ты видела за свою жизнь, – в цвете, высоком разрешении, в движении. Ты помнишь? Лишь смутные наброски очень ограниченной части всего этого… В плане объема и обработки главная деятельность человеческого мозга – восприятие зрительной информации. А второе по значимости его занятие – освобождение от нее. Как будто миллиарды крохотных клерков что-то без устали сортируют, идентифицируют и выбрасывают. Мы очищаемся, освобождаемся, избавляемся от большей части полученного.
Давид нешуточно заинтересовался. Да и Катрин, даже помимо собственной воли.
– А что происходит со стариками вроде меня? Начнем с того, что я уже получил вдвое больше информации, и ненужной и полезной, чем вы. По определению я вдвое чаще использовал средство для стирания этой самой информации. К тому же, поскольку оставшееся мне время стремительно сокращается, я с каждым днем решительнее и энергичнее отвергаю все, что не считаю важным, – точно так же я утратил привязанность к своим пожиткам, раз я не могу взять все это с собой. А также я регулярно убираюсь на чердаке, – сказал он, постучав пальцем себе по лбу. – Фабрика по уборке ненужного работает с огромной скоростью и не без перебоев. В целом, мне уже нет нужды что-то помнить о фильмах. Как могло предвидеть нечто, помогающее мне освобождать место на чердаке, что сегодня вечером мне понадобится вспомнить именно это? Мне вовсе не стыдно, и меня ничуть не тревожит, что я так много потерял, не более чем фермер станет стыдиться или тревожиться по поводу того, что ветер сдул солому с гумна, оставив только зерно. Вы, наверное, и не поймете этого, пока не постареете, но для людей моего возраста это данность, и если принять ее, то жизнь сразу станет более прекрасной, более насыщенной и непостижимой. Вы научитесь понимать эмоциями и чувствовать разумом. Если под конец жизнь обретает характерные признаки искусства, то уже не важно, что ты забыл, куда положил очки для чтения.
– Пожалуйста, – взмолился Давид, – позвольте мне отвезти вас домой. Дороги свободны. Я за час обернусь.
– В этом нет никакой необходимости. Мне приятно пешком, да и поезда регулярно ходят.
– При пересадке в Нантерре можно битый час простоять на холоде.
– Еще не настолько поздно, Давид. Больше десяти минут ждать не придется. А потом, я ничего не имею против холода.
– Давайте я хоть до станции вас довезу. И в это время суток, Жюль, поезда порой бывают небезопасны.
– Здесь-то? Да ну, все вполне безопасно. И мне ли тревожиться о таких пустяках.
– Да-да, я знаю. Вас это не волновало и когда вы были гораздо моложе. Это я тоже знаю.
– Нет. Особенно когда я был солдатом.
– Вас никогда не тревожило, что…
Жюль перебил его:
– Тревожило. В среднем возрасте, когда семья была у меня в обозе. Тогда я вволю поволновался. Теперь это твоя забота.
Поездка на поезде проходила гладко и скучно. В отличие от старых вагонов, которые кряхтели и поскрипывали из-за обилия дерева в отделке, новые вагоны завывали. У них внутри все было сделано из пластика, стекла или стали, и флуоресцентные фонарики холодно отражались в оконных стеклах, глядящих в ночную черноту. Часть потолка, наклонившаяся над лестницей, ведущей на верхний уровень, была выкрашена в цвет, которого в природе не существует, во всяком случае в регионах с умеренным климатом: не тыквенный, не апельсиновый, а розово-арбузный, и от него слегка мутило. Он попадался Жюлю всякий раз, когда он пользовался железной дорогой. И всякий раз, увидев этот цвет, он вспоминал о непомерно рослом африканце, которого он видел однажды, одетом в штаны именно этого оттенка, – тот ударился головой о потолок, поднимаясь по лестнице на второй ярус. Разозлившись на себя, он шарахнул пластиковую панель кулаком, обругав ее, словно живое существо, на своем африканском наречии, и тут же стукнулся о другую панель. Жюль был всецело на стороне африканца.
