– Об отношениях. Что может быть еще интереснее, чем отношения между людьми. Действие, кстати, происходит в раю.
– В раю? С ангелами в главных ролях?
– Да, ангелы тоже есть, священник. А еще бывшие проститутки. Но в раю они становятся добродетельными дамами. А у благородных дам наоборот: манеры проституток. Как в каждой пьесе: злые герои, добрые. Сначала пьеса называлась «Бессмертные опасно веселятся», но потом моя мать предложила другое название: «Si vis pacem para pacem», что на латыни означает: «Хочешь мира, готовься к миру». Не к войне, как принято считать. А именно так: мир. Никакой политики, повторяю. Хотя, как посмотреть… Отец был убежденным пацифистом. Конечно, к моменту написания пьесы прошло еще не так много времени после войны, и мнения насчет будущего были разные. Отец хотел ввести уничтожение всякого оружия в ранг планетарного закона.
– То есть, в раю рассуждали об оружии?
– Ну да, а почему нет? – продолжал Тьерри. – Про ад уже Сартр[46] написал, еще раньше, а отец выбрал рай. Хотя тема – адская! Герои играют в опасную игру, вроде как в карты, но не обычные, а особенные – «милитари». Кто больше набрал, тот и враг. Отсюда и название: веселятся не просто, а опасно. Все очень лихо закручено: мистика, сатира, ирония. Немного в стиле «а-ля Вольтер», отец его ценил. Один из персонажей, кюре, произносит пафосную речь о том, что всё оружие, все бомбы – атомные прежде всего, – подлодки должны быть свезены в какое-то одно изолированное место и уничтожены. А контролировать это должны международные суды, которые должны были бы следить за соблюдением мира на планете. Как ООН, только сильнее и абсолютно независимые.
Вот такой утопист был. Имеется в виду, мой отец. Кюре по сюжету вообще отрекается от религии, говоря, что нет смысла в молитвах, если есть оружие и войны. Он и на Ватикан нападает, кстати. Там всем достается, правителям, разумеется, больше всего. Кюре обращается к Богу, просит индульгенцию на создание некой силы, которая бы боролась за судьбу человечества. Поддерживает его, по пьесе, как ни странно, проститутка, и обманутый муж светской дамы.
– Ого! Вот это да! Еще одна революция по-французски. Потому что, как ни крути, а мир часто добывается войной, – подытожила Вера.
Когда-то, еще до туризма, она работала в журналистике. Ей вспомнилась та ее последняя статья, написанная после известных октябрьских событий 93-го года у Белого дома. «Только у диких и дряхлых народов история пробивается убийствами» – материал под таким заголовком, заимствованным у Герцена, вызвал ожесточенные споры в редакции. Веру упрекали в близорукости и поддержке «старого режима». Это они-то, новоявленные либералы. Уж чья бы, как говорится, корова… Но, выходит, правы были? Выходит, теперь, спустя годы, она с ними невольно согласилась? Что эволюция без войны невозможна? Что только так народы могут стряхнуть «дикость» и «дряхлость?» Вопросик тот еще.
– Да, есть такое. Читаешь – все правильно, просто, но нереально же. Утопия. Возможно, текст был несколько перегружен философскими размышлениями, отец увлекался философией. И рай показан далеко не так, как его себе представляют. Без пения ангелочков. Получалось, что и в раю те же интриги, те же дебаты, что на земле. Короче, пьесу не приняли. Сложно сказать, почему. Может, народ, все еще не отошел от войны, хотелось простоты. Причем сюжет, диалоги, место действия – оригинальные, сделаны профессионально. Отец расстроился, конечно, – продолжал Тьерри. – Мать за него вступилась, письма писала в официальные инстанции. Но он сник, заболел, а меня отправили к дяде, в Блуа, чтобы не травмировать, как родственники объяснили. Позже я понял, что она хотела полностью посвятить себя уходу за отцом.
Я вернулся в Париж уже после его смерти. Мать не хотела говорить о нем. Раздражалась, когда спрашивал. И никогда не ездила к нему на кладбище, даже в День Всех Святых. Хотя получала неплохую пенсию. Но деньги для нее вообще ничего не значили. Они с отцом ничего не накопили, несмотря на приличную зарплату. Путешествовали, ходили в рестораны, принимали гостей. Образ жизни она и потом не изменила, когда его уже не стало. Элизабет, сестра, ее критиковала. Да и другие родственники тоже. Отца считали безответственным чудаком, мать – легкомысленной. Но почему-то помощи всегда просили у моей матери.
– Элизабет, которая звонила по вечерам и занимала телефон?
– О, да! Это была просто пытка: сначала выслушивать ее жалобы, потом давать советы, а затем еще не реагировать на критику. Как мать выдерживала – не знаю. Конечно, у меня уже своя жизнь была, я не вмешивался. Кстати, Элизабет отблагодарила мать за терпение – оставила ей все состояние, правда, воспользоваться им не пришлось. Не успела.
– Выходит, ваша мама не очень-то и горевала, потеряв мужа?
– Иногда я тоже так думал. Раньше. Гораздо позже понял, что как раз наоборот.
Она любила в отце артистичность его натуры. Помогала и поддерживала во всем. Пьесу перепечатала несколько раз. Тогда же не было компьютеров. Прощала ему чудачества.
