Иногда жизнь кажется такой мимолетной. Но, может быть, именно из-за этого мы так ей дорожим. Возможно, именно наша глубокая любовь к жизни заставляет нас так бояться потерять ее. Мирей без колебаний отправилась в район бомбежки, чтобы найти Клэр. Вивьен, вне всяких сомнений, отправилась бы за ней, если бы обстоятельства не вынудили ее остаться. И я могу лишь представлять себе упорную решимость, которая поддерживала Мирей, когда она, стиснув зубы, в одиночку вытаскивала Клэр, ошеломленную, истекающую кровью, из отдаленной части города обратно в безопасную квартиру в Сен-Жермене.
Итак, если мы столь сильно цепляемся за жизнь и так ценим ее, насколько глубокими могут оказаться депрессия и отчаяние, способные довести человека до такого состояния, что он полностью утрачивает желание жить? Похоже, моя мама переживала медленный спуск в преисподнюю, пока у нее уже не осталось сил выносить все это, и она прекратила боль несколькими пригоршнями снотворного. Она запила их остатками бренди, который несколько лет простоял на кухонной полке и был куплен моим отцом в гораздо более счастливые времена, чтобы добавлять его в рождественский пудинг.
Когда мне удалось вырваться из рук, удерживавших меня у ворот в тот день, когда синие огни полицейской машины осветили сумерки перед моим домом, я побежала внутрь и увидела на полу лежащую на боку бутылку, там, рядом с диваном, где фельдшер в неподходящей его профессии спортивной куртке склонился над телом моей матери. Когда все больше рук хватало меня, оттаскивая прочь, все, о чем я могла думать, были эти голубые блуждающие огни, танцующие вокруг этой странной массы, творя какое-то непонятное волшебство. Голубое пламя мерцало, как синие маячки полицейской машины, куда кто-то осторожно подсадил меня; там я сидела и ждала, когда мой отец придет и заберет меня. Я знала, что он отвезет меня в дом, в который я не хотела отправляться и где вовсе не хотела жить. Моя мама покинула меня, препоручив в руки судьбы. Внезапно я почувствовала, как эти мерцающие синие огни обжигают, как меня поглощает пламя шока, гнева и боли, пока я не оказываюсь целиком в их власти. Передо мной рядом с открытой дверцей машины присела женщина-полицейский, которая держала меня за руку, пытаясь успокоить. Я наклонилась, и меня вырвало в водосточный желоб, причем я едва не задела ее аккуратно отглаженные брюки и блестящие черные туфли.
Теперь я понимаю, что мне открылся один из парадоксов жизни: если мы любим кого-то и до смерти боимся его потерять, то наша жизнь будет наполнена страхами о потере этого человека, и мы не будем полностью отдаваться моменту и наслаждаться. Как мне кажется, я также не хочу начинать новые отношения, так как боюсь потерять то, что я едва сумела приобрести. Я думаю о Тьерри, о том, как я ощущаю его спокойное, тихое присутствие, и все же отступаю и не позволяю себе влюбиться, потому что боюсь потерять того, кто мне дорог. Хотелось бы мне быть столь же мужественной, как Клэр, Виви и Мирей. Тогда, возможно, я смогу жить и любить от всего сердца.
Чтобы избавиться от этих болезненных мыслей, я отправляюсь в свое обычное убежище в элегантном шестнадцатом
– Прекрасно, не правда ли? – спрашивает женщина.
Я киваю.
– Все это просто потрясающе, – говорю я, окидывая взмахом руки остальную часть выставки.
– Вы интересуетесь деятельностью Lanvin? – спрашивает она.
Я говорю ей, что моя бабушка работала в другом модельном доме в годы войны, поэтому меня так привлекают образцы той эпохи. Но это платье особенно напоминает мне то, что я слышала о ней.
Она улыбается.
– Рада слышать. Мода продолжает рассказывать истории тех, кто ее создавал, и тех, кто носил созданное ими. Это одна из причин, благодаря которым я хожу сюда. Представьте, как было бы приятно Жанне Ланвен узнать, что через семьдесят лет после ее смерти мы все еще помним ее. Ее проекты по-прежнему живут, вдохновляя на творчество современных дизайнеров. Думаю, это своего рода бессмертие.
Мы несколько секунд молча смотрим на платье, а затем она говорит:
