– Я тебя вот о чем спросить хотела… Я и приехала, чтоб тебя повидать и чтоб спросить, потому что, уезжая из Парижа, я ведь не знала, что ты в опасности.
– Ну ладно. Говори дальше.
– Да я не решаюсь…
– Не решаешься после всего того, что ты для меня сделала?!
– Вот именно потому. Выйдет так, будто я хочу получить награду…
– Хочешь получить награду! Разве я не обязан тебе многим? Разве ты не выхаживала меня в прошлом году, не сидела возле моей постели дни и ночи?
– Но ты ведь мой милый!
– Именно потому, что я твой милый и всегда им буду, ты и должна говорить со мной совершенно открыто.
– Ты всегда будешь моим милым, Марсиаль?
– Всегда! И это так же верно, как то, что меня зовут Марсиаль. Для меня в целом свете не будет другой женщины, кроме тебя, знай это, Волчица! То, что ты была такой-сякой, это никого, кроме меня, не касается… ведь я люблю тебя, а ты – меня, и я обязан тебе жизнью. Только за то время, что ты в тюрьме пробыла, я стал другим. Во мне многое переменилось!.. Я тут долго думал и решил, что ты больше не будешь такой, как была.
– Что ты этим хочешь сказать?
– Не хочу я больше с тобой расставаться, но не хочу больше расставаться также с Франсуа и Амандиной.
– С твоим младшим братом и сестренкой?
– Да, с ними; отныне я должен быть для них, можно сказать, как отец. Понимаешь, это накладывает на меня обязанности, мне надо остепениться, потому как я должен о них заботиться. Из них хотели вырастить злодеев, законченных злодеев, и, чтобы их спасти, я их отсюда увезу.
– А куда?
– Я еще и сам толком не знаю; но скажу наверняка – далеко от Парижа.
– А что будет со мной?
– С тобой? А ты тоже поедешь с нами.
– Поеду с вами?! – воскликнула Волчица, остолбенев от радости: она не могла поверить в такое счастье. – И я больше с тобой не расстанусь?
– Нет, моя славная Волчица, никогда! Ты поможешь мне воспитать этих ребятишек… Я тебя хорошо знаю; коли я скажу тебе: «Я хочу, чтобы моя милая, бедная сестрица Амандина выросла честной девушкой, поговори-ка с ней обо всем, хорошенько объясни ей, что к чему», то я уверен, что ты будешь для нее хорошей матерью.
– Ох, спасибо тебе, Марсиаль, большое спасибо!
– Мы станем жить как честные работники; будь спокойна, работа для нас найдется, и мы будем работать не покладая рук. По крайней мере, эти дети не станут негодяями, как их отец и мать, а меня больше не будут обзывать сыном и братом людей, кончивших свой век под ножом гильотины, а по тем улицам, где знали тебя, я ходить не стану… Но что с тобой? Что с тобой такое?
– Марсиаль, мне кажется, я схожу с ума…
– Сходишь с ума?
– Да, от радости.
– Почему это?
– Потому что, видишь ли, это слишком хорошо!
– Ты о чем?
– О том, что ты мне только что сказал… Ох, знаешь, все это слишком хорошо… Разве только то, что я спасла Певунью, принесло мне счастье… Да, верно, так и случилось.
– Да объясни мне наконец толком, что с тобой такое?
– Ведь то, что ты мне предложил, Марсиаль, я сама тебе предложить хотела. Понимаешь, Марсиаль?!
– Ты о чем?
– Я сама хотела тебя попросить!..
– Уехать из Парижа?..
– Да… – быстро сказала Волчица. – И уйти жить с тобою в леса… где у нас был бы небольшой чистенький домик и дети, которых я бы любила всей душой! Знаешь, как бы я их любила?! Так, как может Волчица любить детей от своего милого! А потом, если б ты только согласился, – сказала, затрепетав от волнения, Волчица, – я бы стала теперь называть тебя не своим милым… а своим мужем… потому как без этого мы не получим того места, – с живостью прибавила она.
Марсиаль в свой черед с удивлением посмотрел на Волчицу: ее последние слова были ему непонятны.
– О каком месте ты толкуешь?
– О месте лесного обходчика…
– И я его получу?
– Да…
– А кто мне даст его?
– Покровители той молодой девушки, которую я спасла.
– Да они меня и знать не знают!
– Но я-то ей все про тебя рассказала… и она похлопочет за нас перед своими покровителями.
– Ну а что ты ей про меня наговорила?
– Сам понимаешь, ничего дурного!
– Славная ты моя Волчица…
– А потом, знаешь, в тюрьме быстро начинаешь доверять друг другу; а эта девушка была такая милая, такая добрая, что я, сама того не желая, вдруг почувствовала, что меня так и тянет к ней; да я и сразу догадалась, что она не из «наших».
– А кто ж она такая?
