Парижское эхо полностью

Пока ты молод, пока ты еще ребенок, тебя совсем не смущает, что ты чего-то не знаешь. Что такое гравитация? Как читать ноты? Почему самолеты не падают? Чем занимаются программисты? Поскольку все мы рождаемся детьми, всем приходится начинать путь с абсолютного невежества. И долгое время ты даже не очень-то переживаешь, ибо твое воображение всегда стремится к решению только самых насущных вопросов. Например, как сдать экзамен, к которому ты совершенно не готов? Почему тебе не разрешают всю ночь смотреть сериалы и пить холодное пиво? Однажды ты получишь ответы даже на такие трудные вопросы. И твоя жизнь нисколько не потеряет в качестве от того, что ты сам никогда не заменишь в доме проводку. Есть немало людей, готовых сделать что-то за тебя. Каждый день они собираются за воротами медииы: художники с расписной посудой, электрики с огромными катушками проводов, слесари на дребезжащих велосипедах, увешанных резиновыми трубами и металлическими рассекателями для душа. Они сидят в кафе и на земле вдоль тротуаров, скрестив ноги, и весь день пьют мятный чай в надежде, что кто-нибудь предложит им работу. Чего уж там, мой собственный отец – мистер Мудрый – однажды умрет, не имея ни малейшего представления о том, как устроен радиоприемник.

Проведя время с Виктором Гюго, я осознал, что уже совсем скоро мне исполнится двадцать и тогда мне будет нечем оправдывать зияющие пробелы в собственном образовании. Теперь слова «я живу своей жизнью и не лезу не в свое дело» звучали пустой отговоркой.

Именно тогда, на полупустой конечной станции метро, я впервые испытал приступ сильнейшей тошноты – от осознания собственного невежества.

К платформе с грохотом подъехал поезд, я зашел в пыльный вагон, в котором, кроме меня, не было никого. Наблюдать было не за кем, и я оглянулся по сторонам в поисках чего-нибудь интересного. Возле дверей я заметил список, по которому распределялись свободные места среди пассажиров. Первыми в списке значились «mutiles de guerre», то есть инвалиды войны. Затем «aveugles civils» – гражданские лица, страдающие слепотой. Замыкали список беременные женщины и родители с детьми до пяти лет. Интересно, почему парижанам приходится напоминать друг другу об элементарной вежливости? И почему я никогда раньше не замечал этих инструкций? О какой именно войне шла речь в случае с инвалидами? Неужели Франция до сих пор с кем-то воюет? И тут меня снова одолел приступ тошноты, связанный с новым для меня ощущением – жгучим чувством стыда за собственное невежество.

На следующей станции какому-то мужчине лет сорока, с портфелем в руке, пришлось силой раздвигать двери, чтобы войти в вагон. Обычно ты просто дергаешь ручку, и дверь открывается сама после характерного гидравлического фырканья (хотя на самом деле фырканье могло быть пневматическим… боже, я ничего не знал!). Но в моем вагоне рычаг оказался без пружины, и вся дверная конструкция больше напоминала расхлябанные железные ворота, из-за чего мужчине с портфелем пришлось работать голыми руками. В другом конце вагона кто-то закурил сигарету и смахивал пепел на деревянную обшивку пола. На «Севр – Бабилон» я вышел из вагона и поплелся вдоль поезда на пересадку. Большинство вагонов были зелеными, но ближе к началу один оказался красным: первый класс.

За его дымчатыми окнами толпились люди в пальто – кажется, одни мужчины.

Затем, вместо того чтобы сделать пересадку и вернуться в восточную часть города, я решил выйти на свежий воздух и проветрить голову. В конце платформы на стеклянной двери красовалась надпись: «Au delà de cette limite votre billet n’est plus valide», то есть: «Дальше ваш билет считается недействительным». За турникетами, на каменных ступеньках, ведущих на улицу, я заметил целый ворох использованных билетиков; многие были сложены в форме буквы «V».

На улице мне стало лучше, даже несмотря на то, что судьба занесла меня на Распай – самый бесцеремонный из всех бульваров Левого берега. Я огляделся по сторонам, пытаясь понять, где нахожусь. Затем поднял глаза и увидел перед собой огромное здание отеля «Лютеция».

Через мгновение мне пришлось ухватиться за ближайшую стену – иначе я бы, наверное, свалился с ног. Меня вдруг одолела невыносимая тоска по дому – по крикам муэдзинов, которые раздавались из жестяных громкоговорителей, по беленым стенам нашего дома и даже по воробьям, застрявшим в световом колодце.

Вернувшись как-то домой, я обнаружила на автоответчике сообщение от Джулиана: