С той памятной ночи, когда фронт впервые дал знать о себе слабым отдаленным гулом, в Мочидлах воцарилось совершенно другое настроние: пани М. стала еще более энергичной, но и более нервной. Немецкие войска тянулись на восток днем и ночью. В любую минуту они могли обнаружить и госпиталь.
Наступило особенно беспокойное время.
По проселочным дорогам и лесным тропам сновали связные с донесениями и приказами. По ночам летели под откос немецкие эшелоны. Зеленые поляны расцветали белыми куполами парашютов. Дни считали по количеству проведенных боев, взорванных мостов, сожженных автомашин.
Партизанская война усиливалась, и это также было признаком приближающегося фронта. Время от времени в руки Юрека и других раненых попадали приказы, подписанные новым командующим округом. Трудно представить себе облик человека только на основании подписанных им приказов — лаконичных, деловых. Правда, одно можно было сказать твердо: он сумел вдохнуть новую жизнь в Островецкие леса и, что самое главное, умело руководил борьбой.
Тем временем то, чего больше всего боялась пани М., произошло.
Немцы нагрянули в деревню совершенно неожиданно в один из первых дней августа. Юрек в то время начинал уже ходить. Прячась, задворками пробрался он к ржаному полю. К счастью, немцам не понравилось в Мочидлах. Деревня была убогой и не внушала особых надежд поживиться. Бедность жителей на этот раз выручила их. Немцы ушли. Однако остался страх, сознание постоянно висевшей над ними опасности.
Юрека перевезли в другую деревню. Хотя на Келецкой земле не было в то время тихих уголков, все же казалось, что здесь немного спокойнее.
По ночам фронт стало слышно лучше. Люди всматривались в далекие вспышки над горизонтом, прислушивались к глухому гулу канонады. По поведению оккупантов пытались определить день освобождения. Наконец начали считать даже часы…
Никто не мог себе точно представить, как выглядит этот фронт.
Юрек ожидал увидеть бегущих немцев, мчащиеся танки и армаду самолетов, бомбящих противника. Однако небо было по-прежнему чистым, земля не дрожала от грохота бронированных машин.
Но вот однажды деревню охватил переполох. Ее взбудоражила весть о том, что немцы проводят облаву. В то время это было вполне вероятным.
Юрек вместе с Коноплей, раненным в бою под Пшеушином, спрятался в ржаном поле.
Солнце золотило налитые, спелые, готовые к жатве колосья. Пахло хлебом и землей. Юрек осмотрел винтовку, щелкнул несколько раз затвором и, убедившись, что оружие в порядке, стал жевать осыпающиеся зерна.
Звуки редких выстрелов раздавались где-то поблизости. Это напоминало скорее случайную стычку, чем настоящее фронтовое сражение. Время от времени партизаны осторожно выглядывали, чтобы разобраться в обстановке. Однако ничто не говорило о близости фронта. С каждым часом росло их беспокойство.
Спустя некоторое время Юрек снова высунул голову и вздрогнул. В нескольких десятках метрах от него стоял какой-то вооруженный человек.
— Конопля! Немцы!
Они припали к земле, прислушались. Вокруг по-прежнему царила тишина. На этот раз выглянул Конопля.
— Идет сюда, — шепнул он, крепче сжимая приклад винтовки.
Юрек приподнялся. Слышался шум раздвигаемых колосьев.
— Стой! — услышал он вдруг рядом с собой оклик по-русски. «Власовец», — мелькнуло в голове. Он вскинул винтовку:
— Сам стой!
Тот остановился. Юрек чувствовал, как кровь стучит у него в висках.
Они стояли друг против друга.
Незнакомец обладал, по-видимому, лучшим зрением.
— Ты что, мальчик, — заговорил он совершенно другим тоном, — с Советской Армией воевать собираешься?
— Советская Армия?
— А ты думал какая?
Юрек дернул Коноплю за рукав.
— Русские!
Они кинулись ему навстречу.
Колосья золотистой волной с шумом расступались перед ними. Солдат стоял на месте, перебросив через плечо автомат, и с невозмутимым спокойствием сворачивал толстую, с палец, самокрутку.
Юрек подбежал к нему первым. Припал к шинели. Солдат осторожно обнял его неуклюжим, отвыкшим от ласки жестом.
— Ну, ладно, ладно тебе…
Юрек смотрел в его загоревшее, огрубевшее лицо. Тот шмыгнул носом, твердым, заскорузлым пальцем вытер подозрительно повлажневшие глаза и, смутившись, отвернулся.
— Вот видишь, — показал он на прямоугольный кусочек бумаги, оторванный от газеты, — рассыпал махорку…
Сикорский заболел. Он лежал в сооруженном из веток шалаше, тяжело дыша, метался в жару. Клен то и дело давал ему пить, всовывал в спекшиеся губы сухари. Опухшие глаза больного лихорадочно блестели.
Моросил нудный холодный дождь. Худое, тощее тело Сикорского дрожало от холода. Из-под брезентового стеганого мешка, в которых им сбрасывали с воздуха оружие и боеприпасы, торчали босые ноги. Временами он поджимал колени к самому подбородку — так было теплее, но уже спустя минуту ноги немели и приходилось вновь вытягивать их на пронизывающий холод. И снова начинал бить озноб.
Октябрь для всех оказался очень тяжелым. Сикорский был не единственным, кому грозило воспаление легких. Холод и голод доставляли им гораздо больше неприятностей, чем немцы.
Фронт остановился на Висле, приближалась зима.
