– Смотреть – можно, – заметил пан Ковальский. – Больше – нет!
– Вы и французский язык понимаете? – уважительно удивился Алябьев.
– У меня ест такая работа, – уклончиво ответил пан Ковальский. – Разные люди ко мне приходят, всех понять надо. И детей стараюсь научить тому, что знаю. Осенью собираюс отправить дочь учиться в Варшаву к пану Шимянскому. Зимой ей тут делать нечего.
После ужина хозяин показал гостям комнату, где они будут проживать, объяснил, где находятся «удобства» и пожелал доброй ночи.
– Тибо! Какой чёрт тебя за язык дёрнул? – посетовал Алябьев, когда они остались одни.
– Простите, мсье. Сам не пойму. Уж больно девушка хороша собой.
– Ладно! – отмахнулся Алябьев. – Дело сделано, немой. Что уж теперь…
Он передал французу разговор с хозяином хутора и, задув лампу, заключил:
– Если пан Ковальский «окно» через границу не найдёт, то нам с тобой придётся работать по запасному плану, чего бы мне никак не хотелось.
Говоря о запасном плане, Алябьев имел в виду их легальное пересечение границы под видом немецких туристов, а почему ему не хотелось этого, так потому, что для немецких туристов он и Тибо были одеты явно простовато, что, конечно, могло вызвать подозрение.
– Как вы решите, так и сделаем, – отозвался француз. Помолчав, он вздохнул: – Ах, до чего же хороша мадемуазель Божена… Так бы и женился на ней.
– Женился? Да ты что, Тибо?! С Эйфелевой башни упал? – спросил Сергей Сергеевич с удивленной насмешливостью. – Ты с Боженой познакомился всего час назад и даже словом с ней ни разу не обмолвился! Хотя?..
И Алябьев осёкся, вспомнив, как после пятнадцатиминутного знакомства Лилиан Мартен первой призналась ему в любви, и что потом из этого вышло.
– А что, мсье? – ответил Дюран, не обратив внимания на это вопросительное «хотя». – Вот честное слово: разбогатею и сделаю ей предложение.
– Ты же учиться хотел?
– Ну её к бесу… эту учёбу. – Тибо повозился на кровати, то ли устраиваясь удобнее, то ли ворочаясь с боку на бок: – Как вы думаете, мсье? Я могу ей понравиться?
– Не знаю, – ответил Алябьев, вспомнив, как, бывало, говорил Дюша Радеев: «Женщина – это та же Россия. Её умом не понять, а если она сама себе что-то надумает, так совсем – ай!»
– А что, мсье? – продолжал рассуждать Тибо. – Я хоть и не красавец, но и ростом вышел, и сильный, и руки на месте, и голова у меня как будто не глупая? Признаюсь вам, и деньжата у
меня кое-какие прикоплены. Конечно, их не хватит на безбедную жизнь до старости, но на первое время вполне. – Он опять повозился на кровати и размечтался: – Поженимся, поедем в Париж… Но я и здесь могу остаться. Мне никакая работа не страшна. Думаю, что польский язык не такой сложный – выучу. Я способный.
– А если у Божены есть жених?
Тибо заткнулся на несколько секунд, потом крякнул:
– Кх-х! Жених! А я что? Хуже? Отобью! Мсье, у меня к вам просьба. Слышите меня?
– Слышу.
– Скажите завтра мадемуазель Божене, кто я есть на самом деле.
– Зачем? Похвастать, какой ты серьёзный мужчина?
– Нет. Чтобы знала. Если она меня отвергнет, так пусть сразу же. Но передайте ей: одно её слово и я брошу свой промысел. Скажите?
– Хорошо.
– Спасибо, мсье.
Он ещё что-то пробормотал, но Алябьев не расслышал. Скоро Дюран засопел, а Сергей Сергеевич ещё долго лежал, смотря в темноту, и думал о чём-то своём, пока не уснул.
По выработанной годами привычке, Алябьев проснулся ровно в шесть утра без всякого будильника. За стеной комнаты что-то звякнуло, как будто железная ручка о кромку ведра. Похоже, что хозяева уже давно были на ногах. Не став будить Тибо (пусть спит), Алябьев встал, оделся и вышел из комнаты. В кухне на столе нежными девичьими кулачками лежало тесто. Панна Божена раскатывала его в блинчики, а пани Зосия выкладывала на них разную начинку и шустро сворачивала в пирожки. Смазанные маслом противни и готовая печь уже с нетерпеньем ждали их.
– Джень добры! – поздоровался он.
– Джень добры! – ответили женщины.
– Чы муви пан по-польску? – проявила любопытство девушка.
– Нет. Совсем не говорю. Выучил несколько фраз. Вот и всё.
Божена оставила скалку и поспешила подать ему полотенце. Побрившись и умывшись, он вернулся в кухню. Чем ему заниматься, он совсем себе не представлял и попросил:
– Пане, можно я с вами посижу? Не помешаю?
Пани Зосия согласно кивнула, а паненка сказала ему на смеси русско-польского языка, расставляя ударения не там, где им положено быть в русских словах:
– Ойчец и Януш ушли естще засв'eтло. Они н'aйдут вам пр'oход, не бойчещь.
– Надеюсь… Может, вам помочь чем-то? Вы скажите, я всё сделаю.
– Не, – улыбнулась Божена. – Джьэнкуе. Мы с маткой сами управимся.
Но «матка», видимо, была другого мнения. Не отвлекаясь от своего пирожкового занятия, она что-то сказала дочери, и та, взяв широкий тесак, позвала с собой Алябьева:
– Пйдемте н'a двор!
Оказалось, что надо зарубить курицу. Дел-то – ловить её дольше: тяп и готово!
– Что ещё? – спросил офицер.
– Не! – ответила девушка, тут же принявшись ощипывать перья трупика в корзинку.
Невольно сравнивая её с Лилей, Алябьев спросил, сколько ей лет.
