Я стоял на трибуне рядом с Тодефом и смотрел на завороженную массу людей, которая забывала подносить к своим ртам кружки с пенным напитком, объединяясь в одну нерушимую силу против злобного врага. Когда есть враг, который желает завоевать нас, то все должны сплотиться вокруг того, кто имеет право залезть на трибуну и кричать от имени всех собравшихся здесь. Плевать на то, что либералы хотят дать всем право свободно участвовать в управлении государством, избирать тех, кто им по душе, а не того, на кого указует руководящий перст, право говорить все, что ему заблагорассудится и не быть запечатанным в тюрьму. Все это уже относилось к тому враждебному, что несет с собой либерализм в нашу страну. Найди людям врага, и ты будешь командовать этими людьми.
Я слушал Тодефа и поражался тому, насколько его речь созвучна с докладом товарища Сталина, зачитанным им по радио в одна тысяча девятьсот сорок первом году. Новое — это хорошо забытое старое. Сталинские мундиры и регалии с идеями — самое мощное и модное оружие нашего века.
— Все на борьбу со злейшим врагом! — продолжал вещать Тодеф. — Наше дело правое, победа будет за нами, враг будет разбит. Мы устроим ему настоящий ад!
— Уррра! Уррра! — кричал восторженный народ.
— И это еще не все! — сказал Тодеф. — Каждый человек получит по пятьсот долларов. Начиная с десяти лет. Кому меньше десяти лет — тому двести долларов!
Толпа онемела, не в силах поверить такой удаче. А в толпе уже устанавливали столики, и бравые ребята с замашками клерков усаживались заполнять раздаточные ведомости.
— Тем, кто вступит в отряды СС — солдаты Сталина — продолжил Тодеф, — будет установлена зарплата в полторы тысячи долларов. Но туда будем принимать только самых лучших. Остальные могут записаться в отряды СА — солдаты ада — там зарплата одна тысяча двести долларов. Все дети могут записаться в ДА — дети ада. Им по триста долларов в месяц. Никому не толпиться, будем работать до тех пор, пока не запишем всех и пока не выдадим каждому обещанную сумму. Завтра и послезавтра будут выходные дни, это говорю вам Я! Полиция на особом счету. Штаатсполицай будет получать по две тысячи, а фельдполицай — по две тысячи двести.
Тут, как говорится, и ленивый не мог устоять. Все сразу привычно стали вставать в очередь. Откуда-то появились химические карандаши, которым на ладонях стали писать номер очереди. Все куда-то звонили, что-то сообщали, что-то требовали, отдавали приказы всем домашним срочно прибыть на площадь, кто-то сам побежал домой, чтобы вытащить всех на улицу. Американские доллары под забором не валяются, а тут сразу можно оторвать кругленькую сумму, если прийти всей семьей. В полицейские отряды штатских не берут, а если записаться в СС или СА, то и можно не работать. Уж этот мужик найдет им работу по вкусу и не сильно пыльную.
Коммивояжер стоял в толпе и слушал, о чем говорил этот кавказской внешности мужик в кожаном пальто и в фуражке войск НКВД, надвинутой прямо на глаза.
— Давно пора, — молча говорил себе Коммивояжер и сжимал руки в карманах. — Вот она возможность зацепиться за что-то стоящее в жизни. Революции рождают героев и маршалов. Героем можно и не быть, а вот маршалом стать нужно.
Оглянувшись, он увидел столик, около которого еще никого не было, но на столе уже была табличка СС — солдаты Сталина. Растолкав тех, кто стоял в очередь за деньгами, он бросился к столику и сказал, запыхавшись:
— Запишите меня, я давний солдат Сталина. Офицер запаса. Делу Сталина и товарища Тодефа лично предан. Идеологически выдержан. Морально устойчив. Вот мой паспорт. В либеральных партиях не состоял. Могу сформировать отряд.
Внезапно на его плечо легла тяжелая рука. Он оглянулся и увидел товарища Тодефа.
— Первый? — спросил Тодеф.
— Так точно, — ответил составитель списков. — Офицер запаса. Просит разрешения сформировать отряд.
— А ну-ка, покажись, — сказал Тодеф и убрал руку с плеча.
Коммивояжер встал и понял, что вот она слава, вот она судьба, вот она карьера. Щелкнув надетыми на него коньками, он вытянул руки по швам и слегка согнул их в локтях.
— Так точно! — гаркнул он. — Готов сформировать отряд СС, преданный лично вам.
— Ну-ну, формируй, — сказал Тодеф, — сформируешь, будешь штандартенфюрером. Шуцманы (Schutzman) должны следить за орднунгом (Ordnung) и жизнь ваша преобразится в мгновение ока. Будет и у вас настоящее хёлле (Die Hölle).
Повернувшись, Тодеф медленно пошагал вдоль бурлящей толпы, размышляя, что еще нужно сделать, чтобы запал толпы не иссякал.
— Кого можно пригласить, чтобы толпа ликовала? — спросил меня Тодеф.
— Аллу Разину, — сразу сказал я, — она женщина в возрасте, небедная, но за хорошие бабки с удовольствием выступит. У нее сейчас молодой муж на подпевках, они вдвоем целого оркестра стоят.
— Подумаем, — сказал Тодеф и пошел осматривать запись добровольцев.
— Почему все ваши новые названия только на немецком языке? — спросил я.
— Немецкий язык — это язык порядка, — важно сказал Тодеф, — наше Hölle держится только на нем.
— А что такое Hölle? — спросил я.
