Потом «вернувшихся к аллаху» погнали в баню и выдали зеленые робы, и накормили горячим супом.
А потом всех их разбили поротно и повзводно и выстроили на плацу.
Снова на помост поднялся чернобородый мулла, низко поклонился долговязому оберсту[18] в пенсне золотой оправой и обратился к строю военнопленных:
— Слушайте, мусульмане!
Оберст стоял, широко расставив ноги, по-бычьи втянув голову в плечи.
— Наши враги — русские! — выкрикнул он срывающимся фальцетом.— А все мусульмане— друзья! Мы протягиваем вам руку помощи. Зачисляем в Туркестанский легион великой германской армии! Хайль Гитлер!
Несколько голосов недружно ответили:
— Хайль!
Оберст ударил в ладоши.
Рассыпалась барабанная дробь.
Отделение эсэсовцев вынесло полковое знамя. На голубом полотнище с белой полосой, в белом кругу возле древка горел золотой полумесяц.
Потом какие-то младшие офицерские чины обошли строй «вернувшихся к аллаху» и вручили каждому нарукавные эмблемы с изображением минарета.
— Гот мит унс[19]!— кричал оберст и тыкал пальцем в бляху своего ремня.
Потом «обращенных к вере» заставили принять присягу и целовать знамя. А тех, кто отказывался, расстреливали.
Одна мысль тогда руководила им: выжить, найти способ вернуться к своим. И он стал легионером...
Абдусаломов замолчал.
Подполковник Шилов обменялся взглядом с Заозерным.
Конечно, они знали о Туркестанском легионе. Формирование его началось вскоре после разгрома немцев под Москвой. В то время гитлеровцы спешно основали марионеточную организацию, которая впоследствии стала называться «Туркестанским национальным комитетом». Прикрываясь целью борьбы за создание «единого туркестанского государства», этот комитет руководил подготовкой и засылкой шпионов и диверсантов в советский тыл. Насколько большое значение придавалось комитету и его легиону свидетельствует тот факт, что руководство ими осуществляли непосредственно остминистерство, занимающееся делами оккупированных территорий, имперская разведка «Абвер» и главное управление СС.
К этому времени, видимо, и относился рассказ задержанного агента.
Абдусаломов снова заговорил.
Им не сразу вручили оружие. С утра и до ночи зубрили коран и молились... А не так повернулся — плети. Не так посмотрел — в карцер. Не то сказал — расстрел перед строем. За попытку к бегству — пуля на месте... И снова зубрили коран, и молились, со страхом поглядывая на эсэсовские дубинки, не пропускавшие никого.
Шли дни и недели в беспрерывном молении и муштре. И вот однажды в лагерь приехал человек в черном костюме и черном галстуке, в ослепительно белой манишке и скрипящих штиблетах. Он был среднего роста, с густыми черными волосами. Точеное лицо его, бледное, как у европейца, тем не менее принадлежало сыну Востока. Надломились в улыбке бескровные, тонкие губы.
Человек в черном костюме был крупной фигурой. Его охраняли эсэсовцы, и сам оберст относился к нему почтительно.
— Вали Каюм-хан! — объявил он и выкинул вперед руку.— Хайль Гитлер!
— Хайль! — ответил человек с бледным лицом и обратился к застывшим в строю легионерам:
— Братья, мы с вами одной крови и одной веры. Аллах да поможет нам!..
Это был тот, кого немцы готовили в президенты своей Туркестанской республики.
Вали Каюм-хан — матерый враг советского народа. Сын ташкентского торговца, в 1922 году он был направлен на учебу в Германию, но затем отказался вернуться на родину и стал агентом немецкой разведки. С приходом Гитлера к власти занимался антисоветской работой среди эмигрантов. Был назначен руководителем «Туркестанского национального комитета». После разгрома фашистов бежал в английскую зону оккупации и по заданию английской разведки приступил к возрождению своей организации на территории Западной Германии.
Знал ли Абдусаломов, кого заслушался в тот роковой для него день?!.
...Позже, с группой легионеров-фанатиков он оказался во Франции. Здесь снова попал в плен, на этот раз к американцам, и очутился в Марокко, где со временем превратился из военнопленного в «перемещенное лицо».
Подполковник Шилов хорошо знал, что значит «перемещенное лицо»: человек без родины, без прав и защиты. Заозерный тоже знал это и сдвинул брови.
— Я искал работу и молился аллаху,— продолжал Абдусаломов.— Но аллах был далеко, как родина, куда я уже не мечтал вернуться. А я страшно грустил по родине. Честное слово!.. И молил аллаха дать мне силы всё вынести. И голодал, и плакал. А потом слез не стало. И меня будто не стало... И вдруг встретил такого же, как я, нашего пленного. Он — ашхабадец. И его история похожа на мою. Он тоже ходил без работы. Мы стали ходить вместе. И мечтали о родине, и готовы были умереть, но прежде увидеть ее!.. И ведь так не год, не два. Гораздо больше!.. Перемещенные лица!..
Абдусаломов задыхался.
— Отдохните,— предложил подполковник.
— Нет, нет! — возразил Абдусаломов, словно боясь, что ему помешают высказаться.— А потом совершилось чудо: мы оказались в полицейском участке и наелись досыта, и подписали какую-то бумагу. И Кулиев сказал:. «Слава аллаху!»..
— Кто такой Кулиев? — спросил Шилов.
— А тот ашхабадец...
