— Развивали память,— сказал задержанный.— Мы не считали ступеньки. Но нас всё заставляли запоминать и говорили: это вам не Советская Россия... Ездили в кабриолете «Импала»[21]... Пили до тошноты... Точно окунулись в омут. И вдруг...
Голова у него стала дергаться.
— Вдруг нас отвозят на Третье авеню, туда, где его пересекает Четырнадцатая улица. Вы знаете, что это за место?.. Там проживают русские эмигранты... А потом с пьяной компанией ворвались в какую-то квартиру и там встретили девушку. Она играла на пианино. Нам с Кулиевым показалось, что она из другого мира — такая чистая. Даже хмель прошел... Она испуганно смотрела на нас. А Кулиев вдруг подошел к пианино и заиграл. Он говорил, что до войны учился в консерватории, но я как-то этому раньше не верил.
«С такими руками только на пианино играть!» — вспомнил Заозерный. Значит Шарапов выловил труп Кулиева. Но почему Кулиев так поспешно принял яд? Полковник ждал, что дальнейший рассказ Абдусаломова прольет на это свет, и не ошибся.
Задержанный находился в таком состоянии, что ему необходимо было высказаться до конца. Теперь офицеры верили, что он говорит правду: его истосковавшееся по родине, истерзанное сердце, в котором долгие годы пытались заглушить всё человеческое, вдруг воспрянуло к жизни.
«Возможно не сразу, но этот человек обязательно бы явился с повинной»,— подумал Шилов. Задержание шпиона на границе ускорило развязку.
Шилов слушал, что говорит задержанный. Выслушать надо было всё, а уж потом вернуться к протоколу и всё тщательно взвесить, проанализировать.
Так что же с Кулиевым?
— Он играл превосходно и, когда закончил, сказал девушке:
«Это для вас»... В общем, командование разрешило Кулиеву бывать у нее. Вы понимаете: столько лет быть одному, скрывать чувства и вдруг встретить человека, который понимает тебя и любит... Нет, вам это трудно понять!..
Абдусаломов сдавил виски руками. Так он сидел некоторое время молча, раскачиваясь из стороны в сторону. Потом снова заговорил:
— Ему сказали: если провалится с заданием — убьют ее и... ребенка. Единственный выход—яд.
Абдусаломов вскинул глаза на офицеров:
— Он примет яд, я знаю... А мне зачем? Теперь я дома и дышу родным воздухом! Понимаете?!. Мне сказали, что если в случае провала я не приму яд, меня расстреляете вы. Пусть вы! Только бы умереть человеком. Я не хочу больше такой жизни! Я хочу хоть умереть самим собой?.. На родной земле!..
— Успокойтесь,— Шилов придвинул задержанному графин с водой.
— Больше мне нечего сказать,— произнес Абдусаломов.— О Кулиеве я ничего не знаю. В последний раз я видел его на борту самолета. Это было три недели назад. Потом нас где-то высадили. Ночью... И увезли в разные стороны...
— Как хотите, товарищ лейтенант, а я буду обижаться! — вздыхал старшина Пологалов, помогая Пулатову сгружать вещи.—Ну, куда я вас определю, если мы тут затеяли ремонт и начали с вашей комнаты?
— Ничего, старшина, разберемся.
Попутный грузовик, доставивший Пулатовых на заставу, скрылся в густой пыли. Людмила закашлялась и отвернулась. Но пыль была всюду.
Людмила закрыла лицо руками, плотно стиснув пальцы. Горький запах песка, медленно оседавшего на землю, стал слабеть, и она осторожно опустила руки. Ее габардиновый плащ посерел. Она ударила по нему рукой и снова закашлялась.
— Привыкнете,— ободряюще произнес Пологалов. — Чемоданы — ко мне! — шепнул он дежурному.
Пулатов взял молодую жену под руку. Она молчала, должно быть, подавленная убогостью выжженной солнцем степи, и ему стало тревожно.
Чистый двор, окруженный глинобитными стенами. Побеленные приземистые постройки. Серая от пыли машина с цистерной, прижавшаяся к отстойнику. Деревянная вышка с часовым в широкополой шляпе...
В квартире старшины Пологалова было прохладно.
Лейтенант помог Людмиле снять плащ и усадил на кушетку.
— Вы тут устраивайтесь, как дома,— просто сказал Пологалов,— а мы организуем баньку и насчет завтрака сообразим.
Людмила устала: ей было все равно.
Пулатов спросил старшину:
— А мы тебе не помешаем?
— Нет,—сказал старшина и добавил тихо:— Пусть приляжет. Устала с дороги. Он покачал головой: — Ну, дела!..
Пулатов, узнав, что капитан Ярцев отдыхает, попросил его не будить. Старшина понимающе кивнул и вышел.
Лейтенант подошел к жене.
— Ты устала?
— Дай напиться, Акобир.
Он засуетился. Не сразу нашел кружку. Зачерпнул воду из прикрытого дощечкой ведерка. Теплая, мутная вода не принесла удовлетворения. Она сделала несколько мелких глотков и отставила кружку.
— Ты приляг, Люсенька-хон,— предложил он.— Отдохни.
Что делалось у нее в душе? Наверное, было грустно и обидно, что забралась в эту глушь.
Он вздохнул.
Людмила лежала на кушетке и рассматривала комнату. Давно нетопившаяся плита служила чем-то вроде этажерки. Здесь были сложены стопки книг, и рядом — детские игрушки: формочки для песка, кукла с отбитым носом.
От входных дверей бежала через всю комнату ворсистая дорожка. Она ныряла под стол, накрытый бахромчатой скатертью, и заглядывала в соседнюю комнату. Там Людмила видела трюмо и отраженный в нем платяной шкаф.
