Этим он дает понять: не возвращайся сюда. Он провожает Тию до двери и снова отодвигает засовы.
– Прибытие грядет, – говорит он.
– Прибытие грядет, – отвечает Тия.
Тия идет, опустив голову, стараясь не попадать в поле зрения дронов и камер. Тот мужчина больше не следит за ней. Она выбирает кружной путь и, когда добирается до нужного места, замечает, что тени домов стали длиннее. Она находится вблизи гавани на востоке острова. Воздух насыщен запахом рыбы. У причалов покачиваются лодки. Рыбаки перегружают дневной улов в корзины. Что-то останется на Аннексе, но лучшая часть отправится на Просперу, где рыбу разделают, приготовят и станут подавать на красивых фарфоровых тарелках – на квартирах, в частных домах и в залах ресторанов.
Тия вынимает из стены кирпич, достает ключ и открывает дверь. После унылой серятины улиц Аннекса комната кажется джунглями, сияя разнообразием красок и форм. Все стены увешаны большими живописными полотнами. Часть холстов прикреплена к мольбертам, расставленным повсюду. Манера письма – свободная и дерзкая, эмоциональная и в то же время говорящая о том, что художник прекрасно умеет владеть собой и следовать изначальному замыслу. Покой после ливня. Тоска по кому-то, ушедшему очень давно. Искра первой ошеломляющей любви.
– Паппи! – зовет Тия. Перед мольбертом в дальнем конце комнаты сидит старик, почти упирающийся в холст лицом. Он настолько поглощен работой, что не замечает гостьи. – Паппи, это я.
Он выходит из творческого транса и поворачивается к ней. Лицо старика остается неподвижным.
– Тия?
Его глаза похожи на мутные шарики, остатки седых волос всклокочены. Тия подходит и тепло обнимает его.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он, и его неподвижное лицо расплывается в улыбке.
– Странно слышать от тебя подобный вопрос.
– Полагаю, ты приехала повидаться с Матерью, – говорит Паппи. – Увы, ее здесь нет.
– Вообще-то, я приехала купить что-нибудь из картин. – Это шутка, но лишь отчасти. – Поверь, я сделаю тебя богатым. – Тия всматривается в холст. – Смотрю, ты снова взялся за лица.
К этой теме он возвращается снова и снова. Впрочем, «тема» – неподходящее слово; картины Паппи не имеют тем. Правильнее назвать это «присутствием»: лежащий на глубине слой, который едва проглядывает из-под поверхности произведения. Лица в воде. Лица в облаках. Лица на стенах домов. Целая нить лиц, вплетенная в ткань мира.
– Расскажи, что́ ты здесь видишь.
Они постоянно играют в эту игру. Тия смотрит на картину; ее глаза скользят по поверхности холста, впитывая заложенные художником чувства.
– Уединенность, – подумав, говорит она. – Нет, не то. Одиночество. Но особого свойства. Ты просыпаешься посреди ночи, а все остальные продолжают спать. Угадала? – спрашивает Тия, глядя на Паппи.
– Ты всерьез почувствовала это? Я думал, что просто валяю дурака. Обещай, что останешься на обед.
– Я должна уехать до наступления темноты.
– Тогда мы пообедаем раньше обычного.
Надо бы отказаться. Времени мало. Но она не может заставить себя сказать «нет». Ну что случится, если она останется на обед? Одна мысль о совместном обеде доставляет ей радость, какой она не испытывала месяцами.
– Там будет видно, – говорит она, целуя старика в лысину.
Паппи улыбается. Вопрос с обедом решен.
– Тия, дорогая, знала бы ты, как братья и сестры обрадуются твоему приезду.
Она выходит через другую дверь и попадает в очередной переулок, поросший сорняками и заваленный мусором. Пройдя его до конца, она толкает очередную дверь и входит внутрь. Запах здесь ощущается еще сильнее; когда-то в этом помещении разделывали рыбу. Длинные металлические столы, предназначенные для резки и потрошения, сдвинуты к стенам. У задней стены есть люк заподлицо с полом. Тия открывает его и спускается в подвальный коридор, освещенный тусклой лампочкой. На стенах проступает влага; пахнет плесенью и сырой землей. Она подходит к двери, над которой висит камера, направленная вниз. Тия стучится в дверь и поднимает голову, показывая себя камере.
– Кого там еще принесло? – спрашивает бесплотный голос.
– Квинн, да открой же. Не видишь, что ли?
– Обожди секунду.
Секунда растягивается до двух минут. Когда Тия уже начинает терять терпение, дверь открывается.
– Ну и ну, – говорит Квинн. – Смотрю, приоделась.
Сам он выглядит так себе. Квинну за сорок. Бледная кожа, вечно прищуренные глаза и неухоженная борода. Словом, у него вид некогда привлекательного мужчины, измученного затяжной болезнью.
– Это все, что ты можешь сказать? – удивляется Тия. – Я думала, мы друзья.
– А ты не слышала, что заводить друзей опасно? Тебя вызвала Матерь?
– Нет, сама приехала. Сегодня было происшествие на паромном причале.
Квинн открывает дверь шире, пропуская ее внутрь.
– Давай посмотрим, что́ у тебя есть.
