И с Боженькой то же самое: до девяноста лет она смиренно просила еще годик жизни до следующего Рождества, потому что ей нужно еще три минуточки, чтобы найти хороший дом для престарелых своему сыну, а с тех пор, как ей исполнилось сто лет, она успокоилась и каждое Рождество требует еще двадцать лет, даже не пытаясь хоть чем-нибудь оправдать перенос даты.
Однажды Боженьке это надоело, и Он сказал:
— Ну, ты мне и осточертела, ты всем недовольна, вот тебе в наказание…
Бабушка утверждает, что она находится в совершенно ясном рассудке, что доказывает обратное.
Бабушка бегло разговаривает на шести языках, потому что ей сто лет и она — еврейка.
Бабушка очень боится смерти. Представьте себя на ее месте.
Тетя Югетта сравнивает себя с бабушкой и очень гордится тем, что она знает, что мы уже давным-давно находимся в свободной зоне и что бабушка спятила, но это не мешает ей, тете Югетте, периодически звать к себе своего сыночка Октава.
Октав: далматинец тети Югетты. Умер в 1957 году. Потом из него сделали чучело. Умер второй раз, сгорев во время пожара в квартире тети Югетты на площади Италии.
Как говорит мама, тетя Югетта тоже не молоденькая.
Не имея возможности разговаривать с умершими близкими, бабушка и тетя Югетта убивают время вместе.
Ожидая минуты мщения, время пока терпит.
Дочка тети Югетты давно умерла, что не мешает тете Югетте любить котлеты с тмином и шпинатом, миндальное печенье и крем из сливочного масла.
Бабушке нравится давать мне понять, что тетя Югетта из них двоих самая слабоумная.
Тетя Югетта приятельски подмигивает мне, как только бабушка начинает подавать очевидные признаки старческой немощи.
Старческая немощь: пукать, приподнимая сначала левую ягодицу, потом правую, в ожидании десерта.
Затем бабушка вскакивает, так же быстро, как она вскакивала в годовалом возрасте, садится в свою коляску и мчится в туалет.
Звуки оглушительные. Если кто-нибудь знает, почему ее врач прописывает ей ложку слабительного после каждого приема пищи, пусть он скажет об этом сейчас или молчит всю жизнь.
Транзитол.
Металлическая банка, вроде «Вискаса».
Уже изъятая из свободной продажи, как я надеюсь, умоляю и заклинаю.
Я уже не помню, которая из них умерла первой, тетя Югетта или бабушка. Это произошло почти одновременно. Я не очень горевала. Ни об одной, ни о другой. Вот к чему приводит несколько затянувшееся прощание.
Жизни бабушки и тети Югетты превратились в достояние государства еще до их смерти.
Мама говорит, что их долголетие уничтожило память о том времени, когда они были девочками, женщинами, матерями.
Бабушка и тетя Югетта навсегда остались в нашей памяти старухами.
Бабушка говорила, что прислуга — это прислуга, точка.
Бабушка умерла в разгар августа под носом у своей служанки, которая рассказала, что видела в ее глазах отчаяние и ужас животного, почуявшего роковую эмболию.
Животного, как минимум, униженного.
После этого тетя Югетта осталась действительно одна.
Тетя Югетта любит жизнь и плюет на смерть, что естественно, поскольку дочка тети Югетты умерла и внучка тоже, этого, правда, тетя Югетта не знает. Мы постоянно передаем тете Югетте от нее приветы, когда она жалуется, что от внучки давно нет новостей. Мы говорим, что она много работает, очень занята и, кстати, велела крепко поцеловать ее.
Смерть тети Югетты принесла мне облегчение, потому что мне уже надоело врать и, кроме того, рассказывая, как хорошо живет ее внучка, я начала сама в это верить, и все это было слишком тяжело.
Я ужасно боялась, что тетя Югетта станет мстить, попав на тот свет и поняв, как ее бесстыдно обманывали.
Удивительно, но ни во сне, ни наяву она не приходит щекотать мне ноги под одеялом, чтобы мне неповадно было изображать маленькую скрытницу, а вернее, наглую врунью.
Когда, выйдя от бабушки, папа обнаруживает внизу мамину машину, припаркованную третьим рядом, его лицо вспыхивает, как фритюр, а из носа и ушей начинает валить дым.
— Ну и что, Франсуаза?
— Что, Мишель?
— Все нормально с машиной?
— А что с машиной?
— Все нормально с твоей консервной банкой, Франсуаза? Где будем в этом году сливы собирать? У тебя на лобовом стекле?
— Почему?
— Потому что судебные исполнители, Франсуаза! Шесть тысяч на штрафы в этом году, черт!
— Мишель! Ты употребляешь грубые слова при ребенке, молодец, может быть, все-таки попридержишь, черт тебя возьми, язык!
Потом папа умолкает, как всегда, когда выносить безответственную жену становится выше его сил, и делает вид, что ловит раздраженным жестом муху над головой, словно Коломбо, который, собираясь покинуть комнату, вдруг с улыбкой оборачивается к подозреваемому номер один и спрашивает: «Кстати, госпожа Стивенсон, ваш богатый муж-миллиардер, обладавший миллиардами долларов, успел своей золотой ручкой внести изменения в завещание в день своей смерти от яда какого-то злодея, отравившего его для того, чтобы убить?»
Вечером, в восемь тридцать, вся семья усаживается полукругом перед телевизором, чтобы посмотреть «Елисейские Поля», передачу Мишеля Дрюкера.
