— Вот так вот, пес, я, выходит дело, полный кретин. А хозяйка твоя… — Он не договорил и махнул рукой.
Недоверие, выказанное Верой просто убивало, а он-то размечтался… Вот, мол, женщина какая, все понимает, не то что другие.
«А почему, собственно говоря, тебя должен кто-то понимать? — раздался издевательский голос внутри. — Кто она тебе, жена, мать, любовница?»
Ну, и ладно, сам разберется!
Он погасил окурок и вскочил. Поедет туда сегодня и посмотрит, что к чему. Ничего говорить больше не станет, все равно не поймет.
Николай стоял, разглядывая золотые шары в палисаднике. От дуновения ветра их высокие стебли покачивались. Головки цветов о чем-то переговаривались друг с другом, словно знали какую-то тайну.
Николай вздохнул. Так и не успел расспросить Любовь Ивановну о семействе Пимена. И про Мишку-Шатуна тоже. Он смотрел на шапку золотых шаров. Может, ещё раз подойти к Вере, спросить… Объяснить, что он должен докопаться до сути, должен!
Малыш печально смотрел на него, словно понимал все, о чем думает Николай. Он сочувственно гавкнул.
Першин вздрогнул и поежился, вспомнив лицо Веры и её слова. Ишь ты: ищу клады старые, а портки ношу рваные. Придумает же такое! Раньше говорили так: кто охотится да удит, у того никогда ничего не будет. Но то с усмешкой говорили, с подковыркой, а здесь… Обидно было, давно его никто так не доставал. Сказала, как кнутом хлестнула: наотмашь, зло. И правильно, не выворачивай в другой раз душу. Поделом ему, дураку!
Рейсовый автобус был переполнен.
Николаю удалось протиснуться на заднюю площадку. Рядом стоял пустой бидон, который, гремя, подпрыгивал на каждом ухабе, норовя придавить ноги. Передвинуться было некуда, рядом подпирала клетка с одиноким перепуганным кроликом.
Около часа предстояло болтаться в автобусе, слушая разговоры пассажиров.
Першин не пытался узнать знакомых, слишком много времени прошло с тех пор, как уехал отсюда мальчишкой. За окном тянулись поля, мелькали перелески. Все вокруг было чужое, незнакомое.
Народ в автобусе обуждал цены, виды на урожай.
— Эх, дождичка бы сейчас хорошего, — говорила здоровая баба, владелица одинокого кролика.
— Какой дождик, — мигом отозвался мужик с хмурым лицом. — Самый сенокос.
— И-и, милый, добрые-то люди уже давно все накосили. Лето было — на редкость, все пруды в округе попересохли. Кто нынче сена не успел накосить, тот совсем не хозяин.
Мужик забурчал и умолк.
— А что, Степановна, — заговорила сухонькая старушка в темном платочке, надвинутом на глаза, — кролика-то никто у тебя не купил, назад везешь?
— Не купили, — вздохнула Степановна, с укором посмотрев на пугливое животное. — Всех разобрали, а этот не показался. Из-за него лишний час на рынке проторчала, чуть на автобус не опоздала.
— Чахлый он какой-то, — сделала вывод старушка. Ее постное лицо выглыдывало из платочка как мордочка хищного зверька.
— А чего продавать-то? — оживился хмурый мужик. — Сами бы ростили до поздней осени, а потом шкурки выделали да продали. Они хорошо зимой идут.
— Некому выделывать, — отозвалась Степановна. — Мои не умеют, а на сторону отдавать, себе дороже. Раньше Максимыч брался, да сейчас заболел сильно, вредно ему со щелочью возиться. Других мастеров я не знаю.
— Да, Максимыч спец хороший был, — подтвердил тот же мужик. — Он моим девкам такие шкурки на два полушубка собрал, любо-дорого! Хоть и кролик, а смотрится… Как животное кормить будешь, такой и мех получится. У самочек понежнее и мех погуще, у самцов — пожиже и мездра грубее.
— Ишь, ты, специалист какой, — подковырнула его Степановна. — Вот и брался бы вместо Максимыча, верный кусок хлеба.
— Не, — покачал головой мужик. — С того куска хлеба кровью захаркаешь. Максимыч, — он приглушил голос, — до зимы, говорят, не доживет.
— Типун тебе на язык!
— В городе вроде был пункт приема, — встрял в разговор ещё один пассажир в полосатой кепке с большим козырьком. — Только нынче вроде не время, попозже массовая сдача начнется.
— И сейчас принимают, — раздался мужской голос. — Кролик — животное нежное, корм не тот, он и лапки кверху.
— Спасибочки за совет, — язвительно сказала Степановна. — За невыделанную шкуру копейки платят. Наездишься в город, дорогу не оправдаешь.
— А куда ты их деваешь, шкурки-то? — не отставала старушка.
— Никуда, — ответила Степановна. — Мясо съедаем или тушенку в запас делаем, а шкуры валяются, пока не сгниют.
— Ну, это зря, — мужчина в полосатой кепке покачал козырьком. — Бесхозяйственно поступаешь. Сычам бы отнесла, они шкуры-то в прошлом году вроде выделывали.
— «Выделывали», — передразнила его владелица кролика. — Они такую цену заломят, крохоборы. У тебя самого шкуру спустят.
— Слыхал, у Сычей неувязочка с этим вышла, — встрял в разговор неуправившийся с сенокосом мужик. — Раньше старый Егорка Сыч выделкой занимался, и полный порядок был, а тут сын его, Ленька Лоскут, решил папаше помочь.
— Ну, этих никая хворь не возьмет. Добрые люди мрут без счета, а старому Сычу никакая потрава не страшна. Давно его черти на том свете обыскались.
