Один из мужчин, лет сорока на вид, сокрушенно качая головой, туго перетянул мою раненую ногу чуть выше колена и, ободряюще подмигнув, произнес:
— Вот так, хлопчик, вернее будет!
Фыркнув раз-другой мотором, грузовичок медленно, словно нехотя, тронулся с места, и я, лежа без движения в его тряском и скрипучем кузове, стараясь не думать о мучительной, то затихающей, то вновь приходящей боли, на время забылся…
Уже много позже, мысленно возвращаясь ко всему пережитому в тот далекий июньский день, я особенно остро и реально почувствовал, насколько неожиданной, серьезной и значительной оказалась глубокая перемена, произошедшая тогда в моей судьбе.
Разве мог я предполагать, что именно отсюда, с этого ничем, казалось, не примечательного места, от распластанного среди поля, с погнутыми от удара лопастями винтов бомбардировщика, начнется мой долгий и нелегкий путь в ряды бобруйских подпольщиков, а несколько позже и партизан? Как я мог знать, что земля Белоруссии, ее замечательные, сердечные люди станут вскоре для меня такими родными и близкими и что моя короткая, не успевшая даже сложиться летная биография на этом окончательно и бесповоротно оборвется?..
…Придавленный мощной пятой оккупации, разграбленный и опустошенный, наводненный армейскими подразделениями вермахта, головорезами СД, полевой жандармерии и полиции, Бобруйск производил гнетущее впечатление города сломленного, смирившегося со своей тяжелой участью. Черные от пожарищ стены зданий, дымящиеся руины домов, поваленные телеграфные столбы, мебель и домашняя утварь, выброшенные на тротуары, — все это придавало пустынным улицам города вид безжизненный и жуткий.
Однако тишина и спокойствие здесь были очень обманчивыми, а «умиротворение», вроде бы достигнутое жестоким террором, карательными акциями, казнями и расстрелами в яловицких лесах, — лишь кажущимися.
Мысли о народной борьбе, о сопротивлении кровавому режиму, зревшие в сердцах и умах бобруйчан, не могли не дать своих плодов. Антифашисты-одиночки искали своих единомышленников. Искали и находили. Буквально через несколько недель после прихода гитлеровцев в разных частях города появились и начали действовать подпольные коммунистические группы, созданные и руководимые Иваном Химичевым, Виктором Ливенцовым, Андреем Колесниковым, Алексеем Сарафановым, Николаем Бовкуиом, Иосифом Стомовым, Валентином Бутаревым, Михаилом Семисаловым, Петром Стержановым, Василием Колесниковым, Андреем Плютой, Владимиром Сычкаром и многими другими.
Возникновение этих групп, разрозненных и малочисленных на первых порах, сыграло огромную, ни с чем, пожалуй, несравнимую роль в зарождении и становлении бобруйского подполья. Именно они своим беспримерным мужеством и героизмом знаменовали начало священной и неугасимой борьбы, на которую звала всех нас Родина.
Ядро антифашистской коммунистической группы, членом которой мне удалось стать в конце августа сорок первого, родилось по инициативе двух отважных молодых патриотов: воентехника 1 ранга Ивана Химичева и сержанта-авиатора Владимира Дорогавцева, которых нелегкие военные дороги привели из окружения в оккупированный Бобруйск.
…Ранним июльским утром в калитку одного из маленьких окраинных домишек, стоявших почти на самом берегу полноводной Березины, неторопливо, стараясь не привлекать к себе внимания, вошли трое мужчин. Несмотря на гражданскую одежду, не слишком ладно сидящую на плечах, в движениях и осанке двоих из них без труда угадывалась армейская выправка.
Настороженные взгляды хозяев домика, которые работали в саду, при виде одного из них, человека лет пятидесяти, заметно смягчились и потеплели: Ипполит Иванович Милов, живший неподалеку, был желанным и частым гостем здесь. Старая и крепкая дружба связывала его, участника гражданской войны, с рабочей семьей Вержбицких.
— Здравствуйте, товарищи Александры, — приветствовал он соседей. — Знакомьтесь, пожалуйста, — это мои новые друзья…
— Химичев.
— Дорогавцев, сержант.
Спустя полчаса, сидя вместе в тесной, маленькой комнатке Вержбицких, они слушали рассказ сестры хозяйки дома Марии Масюк о последних событиях в городе:
