Диктор замолчал. В аппарате тихо, ровно гудело. Но наушников не снимали.
— Грабить предлагает генерал, — шепнул Миша.
Снова треснуло, и уже женский голос заговорил:
«Командный пункт командира батальона капитана Зеленова, помещавшийся в железном баке из-под нефти, был отрезан от наших войск. Немцы окружили бак и, зная, что там сидят всего несколько человек, предложили им сдаться.
— Неужели вы не знаете, что Красная Армия не сдается? — прозвучал из бака ответ капитана Зеленова и, вместе со словами, через борт бака полетели гранаты. На новое предложение о сдаче вместе с новой порцией гранат до немцев долетел ответ политрука Шульгина: — Красная Армия не сдается!
Огневой налет разнес железо бака в клочья, обрушил кирпичную кладку. Погиб Шульгин. Но на новое предложение о сдаче последовал ответ:
— Советского человека в плен не возьмешь.
Новые и новые атаки были отбиты автоматным огнем. Немцы подожгли бак. Пламя уже лизало железо бака, и тогда из глубины его послышалось пение. Обреченные на смерть пели „Интернационал“».
В аппарате зашипело и смолкло.
— Вот как дерутся наши, — тихо промолвил Дмитрий после некоторого молчания.
— Красная Армия не сдается, а эти тут пишут, что немцы скоро возьмут Москву, что русские сдаются без боя и не хотят воевать.
— Не видать им Москвы!
— Ясно, что фашисты не победят, — говорил Дмитрий, помогая Михаилу маскировать приёмник.
— Береги, Миша, его.
— Как зеницу ока буду беречь, Парфень, — ответил Миша и засмеялся, — теперь мне придется каждый раз самому лазить в погреб, маму обманывать.
— Это не считается обманом.
Товарищи расходились по домам, переполненные сознанием того, что одержана еще одна победа. И верилось, что это облегчит им сложный и трудный путь борьбы.
По дороге домой Парфентий думал о том, как обрадуется учитель, когда узнает о приёмнике. Он, наверное, скажет: «Молодцы, хлопцы, я всегда надеялся на вас».
— Она тоже обрадуется, — вслух подумал Парфентий, вспомнив о Поле, и улыбнулся.
Таяли последние снега. По склонам холмов к балкам и низинам бежали запоздалые, желтые ручейки. Земля стряхнув с себя тяжелый покров снега, теперь свободно дышала, дымилась ароматными испарениями.
Был конец марта. В Крымку входила ласковая, южная весна. Правда, утрами по лужам, в колеях дорог еще сверкал прозрачный, в белых пузырьках ледок. На оттаявших соломинках и камышинках искрился мохнатый иней. Но стоило солнцу выглянуть из-за леса и чуть приподняться, как сейчас же распустится прихваченная заморозками земля, хрупкий ледок на лужицах растает и весело заискрится рябью, будто улыбается, собрав вокруг голубых глаз мелкие морщинки. Гулко и дружно застучит, падая с крыш, грузная капель. Оживятся, зачирикают возле хат и сараев проворные воробьиные стайки, захлопают крыльями петухи. Легкий ветерок принесет от реки запах весенней прели. В лесу, за речкой по целым дням стоит неумолчный грачиный гомон.
В такие, напоенные вешним солнцем дни, возле хат можно видеть сельских стариков. Они сидят неподвижно, вперив грустные взоры в родную даль степи. И мучительные думы гнетут седые головы этих хозяев земли. Кто же в эту весну пройдется по колхозным пашням, хозяйской поступью, хозяйским оком окинет их, кто заронит семя в кормилицу-землю и для кого золотой летней порой будут вызревать хлеба? Кто соберет обильную жатву? Неужели не они? Неужели их, хозяев земли, теперь обратят в батраков подневольных? Нет, быть того не может, мысль не мирится с этим.
Взоры стариков обращаются туда, на восток, где идут тяжелые испытания. Теплый ветер веет с востока, теребит седые волосы, разглаживает морщины на лицах. И кажется старикам, что ветер этот приносит им сокровенные слова:
«Верьте, родные! Скоро, скоро я принесу вам на крыльях своих отнятое врагами ваше счастье!»
Николенко получил от претора Благау письмо с предложением приехать немедленно в Голту по весьма важному и неотложному делу.
Претор принял агронома крымской опытной огороднической фермы вне очереди, запросто и без церемоний.
— Прошу садиться, домнул Николенко. Курите, — он помолчал, делая вид, что любуется агрономом. — мне много хорошего говорил о вас домнул префект. Он влюблен в вас и в вашу работу. Это очень похвально. Приятно, что русские люди понимают, с кем им лучше, с нами или же с большевиками. Я надеюсь, домнул Николенко, ваш выбор оправдает себя.
— Я также, домнул претор.
— Я слыхал, что ферма, которой вам поручено руководить, приведена в порядок.
— Мне трудно сказать. Вы сами изволили видеть, домнул претор.
— То, что я видел, это само собой. А то, что вы там задумали, заслуживает особой похвалы. Мне подполковник все уши прожужжал. Он прямо говорит, что в Крымке живет преобразователь огородного дела.
У польщённого агронома от удовольствия покраснели уши.
