— Да ты у нас разумный… А он, фашист-то, думаешь совсем дурак? Он, как заметит, что твой дид нежеваное глотает, твои зубы ему вставит. Он самого тебя пропустит через тот беззубый барабан. Нет, барабан твой нам не поможет. Другое надо сделать, такое, чтобы и зерна Гитлеру не досталось.
— Подпалите скирды, и делу конец, — предложил я.
Мирон громко кашлянул, медленно прошелся по амбару.
— А самим попухнуть с голоду? — угрюмо сказал он.
— А оттого, что Гитлеру хлеб приготовишь, ты пожирнеешь? — спросил его Федько.
— Зачем же Гитлеру? В землю попрячем. — Мирон подбросил в печку дров, положил в потухшую трубку уголек, почмокал губами и нерешительно спросил: — Неужто и вправду жечь? Как бы беду на голову детей своих не накликать.
— Какой же еще тебе беды нехватает? — заговорил Федько. — Что может быть худшего? Нет, я другого мнения держусь: уж коли на то пошло, то умереть надо в жестопой драке… Вы сможете на сутки задержаться уничтожить хлеб? — спросил он меня неожиданно. — Помочь нам в этом деле. Я сам не могу отлучиться из деревни, в старосты меня немцы прочат. Вот-вот короновать будут… Ну уж послужу я им!
Пока Федько говорил, я думал: «Вот тебе и «не действуйте по пути». До места нашего назначения ещё сотни километров, а сколько ещё таких Федько встретится нам в дороге! Что же делать? Действовать? Действовать! Народ приказывает».
С восходом солнца мы вышли из амбара.
Днем нам нельзя было оставаться в деревне, и Федько решил, что нас лучше всего отправить в ближний лесок, где есть овраг и удобная пещера, в которой нам предстояло провести время до ночи.
Мороз, действительно, хватил крепкий. Земля, не впитавшая дождевую воду, окаменела, стала похожа на испорченное зеркало. Радист мой топнул по льду, лед затрещал, и на нем всеми цветами радуги заиграл «петух».
— Хоть коньки привязывай, — сказал радист. — Теперь-то мы и напрямую можем двинуть, без дороги.
— Ну, в добрый час, хлопцы, — повторил Федько, подошел ко мне, снял шапку. Мы обнялись и с минуту, наверное, стояли молча. — Вы счастливее меня, — наконец проговорил Федько.
— Чем же?
— Хорошо тому, кто в дозоре, — лежи себе на возе, — отшутился он и позвал: — Володька! — А Володька уже крутился около нас. На нём был черный полушубок, лихо заломленная на затылок шапка-ушанка, на ногах добротные яловые сапоги.
— Через огороды пойдем? — спросил он дядьку.
— Через огороды. А там балкой, прямо в лес. На дорогу не выводи. Понял?
Мы шли через гряды погибших от заморозков огурцов и тыквы. Длинные желтые плети цеплялись за ноги, шуршали черными листьями. Потом потянулась полоска помидоров. Володька сбивал гнилые плоды сапогами, и они катились по мерзлым грядкам.
За грядками лежали кучи ржавой картофельной ботвы, дальше начиналась жалкая аллея голых вишен, тянувшихся вдоль канавы. С них с шумом слетали испуганные снегири. Хрустел лёд под ногами, по морозу идти было легко. Навстречу нам, играя лучами в ледяных зеркальцах, выползало большое красное солнце.
Балка начиналась сразу же за огородами. Мы спустились в неё. Володька шёл впереди, широко по-мужски ступая.
— Ух же и здорово будет, — сказал он, оглянувшись на меня.
— Что?
— Хлеб немцам не достанется. Гореть будет! Только рядом стоять-то нельзя, — лицо сожжет.
Мы вышли на холмик. Впереди показалась приникшая к земле синяя рощица. Это и был тот лесок, где мы должны провести целый день. В степи пусто, ни одной живой души. Лишь откуда-то издали легкий ветер доносил жалобное завывание собаки.
— Это Дружок, — объяснил мне Володька, — вот уже целую неделю воет. Хозяина немцы уввли. Пустой патрон в избе нашли. Вот Дружок и плачет каждое утро. Теперь ко мне привык. Куда бы я ни ушел, Дружок найдет меня.
День стоял солнечный, в лесу было тихо, рыжие листья молодого дубняка едва шелестели, нежно и мелодично перезванивали застывшие на голых ветках березок ледяные бусинки. В пещеру лезть не было надобности. Разговаривали мы тихо. Володька время от времени пробирался к опушке леса и, возвращаясь, сообщал: «Ещё никого не видно… А может, никто и не придет? Зажечь бы днем…»
— Не горячись, — резонно говорил ему радист. — В таком деле, брат, надо иметь холодную голову.
Около полудня Володька прибежал запыхавшийся:
— Пришли, приехали! На лошадях, с винтовками. Пойдемте глядеть, что они будут делать!
