"Там" означало в военном училище. Командование отряда верило в нас, кадровых командиров. Но именно здесь я впервые понял, что Кочемазов и Канавец - не такие уж простачки в военном деле, как могло показаться на первый взгляд.
Словом, за час мы не только изучили как следует местность, уяснили обстановку и поняли свои задачи в предстоящем бою, но и решили, как будем действовать, где выгоднее всего занять позиции взводам и всем нашим огневым средствам.
- Но запомните, братцы!.. - Кочемазов часто вместо "товарищи" говорил это слово - "братцы". - На первом этапе главное для нас - ни в коем случае не обнаружить себя. Только от этого зависит наш успех!.. Строго разъясните это своим бойцам. Мы должны видеть все, что будет делать противник, не вызывая у него никаких подозрений. Ясно?
- Ясно, товарищ капитан! - почти в один голос ответили мы.
- Прекрасно! Командиры взводов, ведите сюда бойцов. Пора занять им огневые позиции...
Часам к восьми мы уже заняли оборону по южной опушке леса, расставили где надо свои "глаза и уши", разъяснив всем предстоящую боевую задачу. Бойцы тщательно замаскировались. Отовсюду велось непрерывное наблюдение.
Ровно в девять со стороны Шалыгино донеслись редкие глухие орудийные выстрелы, и следом начали рваться снаряды, всего метрах в восьмистах от нас.
- Ну вот, - тяжело выдохнул Кочемазов. - Фашисты начали артподготовку.
Поправив на плече карабин, он поспешил на опушку леса. Мы последовали за ним.
Гитлеровцы открыли огонь всего из четырех 75-миллиметровых орудий. Стреляли как-то вяло, с большими, чуть ли не минутными интервалами, будто раздумывая: продолжать огонь или прекратить?
Сначала мы решили, что каратели ведут пристрелку, а потом, через несколько минут, начнут засыпать село снарядами. Но противник продолжал вести огонь в том же темпе.
Понаблюдав минуту-другую, мы поняли: село так укрыто в лощине, что каратели ниоткуда не могут видеть, где ложатся их снаряды. Противник вел артогонь не прицельно, по площади, и, может быть, именно поэтому вражеские артиллеристы стреляли без усердия.
"Не зря, значит, Ковпак и Руднев выбрали эту деревню для обороны. Они оказались намного умней гитлеровских генералов!" - думал я, наблюдая за разрывами.
Через полчаса артобстрел прекратился.
Но вскоре с противоположной, юго-западной окраины села донесся сухой треск вражеских пулеметов. Заработали и партизанские, более зычные "дегтяри". Сначала эта трескотня слышалась справа, приближаясь к нам. Затем, спустя четверть часа - уже слева и где-то дальше.
Как потом сообщил наш связной, прискакавший в лес на лошади, первыми бросились в атаку со стороны деревни Погарычи более пятисот полицаев, собранных гитлеровским командованием из соседних районов и сведенных в отдельный батальон. А через четверть часа пошел в наступление батальон мадьяр.
- Три цепи полицаев положили пулеметчики Кульбаки! Эти перебитые полицаи в черных шинелях валяются на снегу, точно воронье!.. возбужденный боем, торопливо рассказывал связной. - Потом немного погодя на роту Пятышкина полезли мадьяры. Тоже - батальон! И его прижали к снегу намертво!..
Выразительно переглянувшись с Кочемазовым, Канавец заметил:
- В общем, крепко дали фашистам по зубам!
- Да, - кивнул связной. - Хорошо дали!
Это значило, что Ковпаку и Рудневу пока еще не "дужэ" жарко. Лишь в десять часов утра, когда партизаны успешно отразили две вражеские атаки, мы вдруг увидели, что с севера из-за гребня высотки на снежное поле вышла вражеская цепь, за ней - вторая. Они двигались одна за другой на расстоянии всего каких-нибудь полсотни шагов.
Глядя на эти новые цепи гитлеровцев, медленно бредущих по глубокому снегу, я невольно подумал: "Что-то расстроилось в военном механизме карателей, если вместо того, чтоб атаковать село со всех сторон одновременно, они бросают в бой свои силы порознь".
Когда до села оставалось еще более четырехсот метров, первая цепь открыла яростный огонь из пулеметов, винтовок и автоматов.
- Куда и зачем они стреляют? - удивился начальник штаба. - Ведь впереди никого не видно.
- Цэ воны для поднятия своего боевого духа палять, - пояснил Федор Ермолаевич, комиссар отряда, улыбаясь. - Патронов у них багато... от воны и стреляють.
Наблюдая за медленно приближающимся к селу противником, я вдруг подумал: "Как же мы отсюда ударим им в тыл? Ведь от нас до их правого фланга не менее восьмисот метров! Огнем своих пулеметов мы не достанем, из миномета попробовать? Но у нас всего семь мин. Атаковать своими силами? Только людей терять!.."
А гитлеровцы, не прекращая огня, упорно продвигались к Веселому. Вот они уже подошли метров на сто пятьдесят. Потом прошли еще с полсотни метров... Село молчало, будто в нем не было ни одного живого человека.
На спуске в лощину первая цепь почему-то остановилась. Вторая - тоже. Стрельба прекратилась, но вот обе цепи бросились вперед. И тут по ним густо ударили партизанские пулеметы, автоматы, винтовки. А в середине второй цепи заухали разрывы мин.
Обе цепи сломались, залегли в снег, ведя ответный огонь.