Орлов, который шел рядом с Гореловым, и Гайдар согласились. В Лепляве Аркадий Петрович бывал дважды: летом, когда ездил в Канев, на Тарасову гору, где похоронен Шевченко, и недавно, перед самым приходом в отряд.
За поворотом лес расступился. И на фоне синего, в звездах, неба стали видны сарай и вытянутый, с крыльцом во весь фасад, дом. Жилье, отведенное Гореловым, состояло из темных сеней с пустым чуланом и двух несуразно узких комнат. Перегородкой им служила огромная печь. Для всех тут было, конечно, тесновато. Но бойцы так устали ночевать в холодных шалашах или у костра под открытым небом, просыпаясь каждые четверть часа и попеременно грея то один, то другой бок, что рады были и этим запущенным, покинутым хозяевами комнатам с давно выстывшей печкой. Миша Пенцак сказал, что не уйдет отсюда, даже если ему придется спать под табуреткой.
Посмеялись. Принесли из сарая сухих дров. Гайдару, который, случалось, разводил огонь и в проливной дождь, ничего не стоило растопить русскую печь. И скоро в хате, освещаемой неровным огнем горящих поленьев, стало тепло и, всем показалось, даже уютно.
Впервые за долгие дни пришло чувство покоя. Не надо особо опасаться немцев: они в этой части леса еще ни разу не появлялись. Не нужно думать, где придется ночевать завтра. Не надо искать партизан. Можно наконец-то отдохнуть, собраться с мыслями и силами для дальнейшего похода. Можно...
Но Гайдар на следующее утро встал очень рано, когда все спали.
Лишь близ дороги ходил часовой.
Аркадий Петрович отправился в Комаровку. Словно из магазина, принес к завтраку две буханки хлеба и белую круглую лепешку — печеный на соде коржик. Вскипятил в ведре чай, нарезал хлеб. Позавтракал со всеми и снова ушел — на этот раз к партизанам.
Свободного времени в отряде, к сожалению, оставалось предостаточно, и командование старалось заполнить его политбеседами.
На этот раз молодой лейтенант разъяснял, почему в войне с фашистами, хотя у нас и получились неудачи, мы все равно победим.
Рассказывал неумело. Видно, привык человек бездумно повторять, что написано в газетах.
А случай подвернулся особый: почтальон по утрам газет не приносил. И нужны были свои слова, свои соображения. Но лейтенант их не находил. И объяснения его выглядели беспомощными.
— Враг будет разбит. Победа будет за нами, — закончил он.
— Понятно, — произнес партизан в шинели без петлиц и в кепке. — Значит, победа будет за нами: сначала нас не будет, а потом и победа придет?.. — И он невесело засмеялся.
Лейтенант испугался. Он привык: если идет политинформация, все слушают, все соглашаются и никто ничего такого не спрашивает. Разве какую мелочь: сколько, скажем, лет Гитлеру и правда ли, что он сумасшедший и без одной руки, а тут...
— Вы не должны, вы не смеете так говорить! — возмутился лейтенант.
— А ты мне объясни, в чем же я ошибаюсь, — продолжал партизан.
Оба замолчали. Лейтенант лихорадочно думал, чем бы его пронять, а человек в шинели без петлиц, прищурясь, ждал: вывернется парень или не вывернется.
— Дай-ка, друг, я ему отвечу, — произнес Гайдар, дотрагиваясь ладонью до плеча лейтенанта. Аркадий Петрович подошел, когда беседа уже заканчивалась, и слышал весь короткий неумелый спор. — А ну, хлопцы, — добавил он, обращаясь к остальным, — зовите давайте всех. Объясню, как надо понимать: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами».
Долго ждать не пришлось. Послушать писателя собрались все, кто был свободен.
— Я знаю, о чем вы сейчас все думаете, — начал он. — Фронт далеко. Немцы близко. И всем нам приходится круто... Так?
Партизаны одобрительно зашевелились: так.
— Могу вас утешить: в гражданскую было еще хуже. Но ведь победили? — Гайдар остановился и оглядел бойцов, — Победили. А почему победили — вы думали? — Аркадий Петрович снова остановился. — И вот здесь надо разобраться.
Расскажу я вам случай.
Кончил я только что Киевские командные курсы. И бросили нас всех в прорыв, удержать Петлюру. А дрались мы, надо признаться, крепко.
И вот тревога. Бежим мы все, чтоб выбить белых. И тут убивают командира. И все это видят. И в бойцах не то что страх, а как бы сомнение появилось. И стало мне обидно. И такое на меня отчаяние нашло, что я закричал... Неважно, что я закричал. Одним словом, заменил командира.
А командир из меня был тогда так себе. И все, в общем, это знали. Был я моложе всех. Да и командовать тут особенно нечего. Сначала, правда, поднялись в атаку. Потом залегли, и с двух сторон пока что перестрелка идет.
Только замечаю — глядят на меня товарищи: цел? Цел. Ну и стреляют себе дальше. И даже подбадривающе улыбаются: держись, мол, командир.
Выбили мы белых, и всё потом было в порядке. А рассказал я это, чтобы показать: ведь ничего такого не сделал.
Просто инициативу проявил, но вовремя. И не сделай этого я, сделал бы кто другой. Уж очень самостоятельный был народ.
