Вечером Аркадий Петрович подходит ко мне и комиссару группы, старшему политруку Евгению Федоровичу Белоконеву.
— Товарищ полковник, — обращается Гайдар, — я вновь прошу позволить мне перейти в партизанский отряд.
— Запрещаю вам не только этот переход, — оборвал я его. — Я категорически запрещаю даже разговоры на эту тему. Вы боец моей группы и пойдете к линии фронта вместе со всеми!
— Позвольте, Александр Дмитриевич, — переходя на дружеский тон, сказал он, — вам не подчиниться. Я не хотел говорить... Но я уже давно, к сожалению, не военнообязанный. Белобилетник. На войну я попал случайно. Как доброволец. Вернее, как «вольноопределяющийся», потому что уж очень просил и надоедал в военкомате и на медицинской комиссии...
И если вернусь я сейчас вместе с вами, то упекут меня куда-нибудь в армейские тылы, а к передовой и на гусиный перелет не допустят. И потом, я ведь писатель. А место писателя в гуще событий.
Здесь же, в партизанском отряде, в непростой этой обстановке, я и материал для себя найду, и пулемет мой без дела не соскучится.
Гайдар по-своему был прав. И приказать ему я уже вроде и не мог. Я мог только по-дружески просить. Но уговоры мои — увы! — действия не возымели. Попытки комиссара Белоконева помочь мне — тоже.
Так 13 или 14 октября Аркадий Петрович покинул дом лесника и окончательно поселился в партизанском отряде.
Мы уходили. И я пришел в лагерь проститься.
Аркадий Петрович пригласил меня в землянку. Там он протянул перевязанный шпагатом пакет. В нем были те два очерка, которые он когда-то нам читал.
Очень хотелось взять пакет с собой, но я объяснил, что нам предстоит пройти по немецким тылам в лучшем случае шестьсот километров, и я не уверен, что сумею донести бумаги в сохранности. Он помедлил, потом положил пакет на стол.
— Вы уходите в неизвестность, — произнес он. — Что ждет вас, да и нас, трудно сказать. И наша с вами сегодняшняя встреча, вероятно, последняя. И я прошу вас, Александр Дмитриевич, если дойдете, разыщите сына и передайте ему мой привет.
— Напишите Тимуру записку, — предложил я. — Записку я возьму.
Гайдар обрадовался и тут же, красным карандашом на листке, вырванном из тетради, написал, как он выразился, «напутствие сыну». Были в этом напутствии, помнится, такие слова: «Всегда будь Гайдаром. Учись. Люби мать. Не унывай и меня не забывай».
Размашисто расписался и нарисовал в верхнем углу звезду с расходящимися, как от солнца, лучами.
— Если увидите Тимура, — продолжал Аркадий Петрович, — передайте ему: я бы очень хотел, чтобы он тоже хоть немного был причастен к моей профессии. Знаете, товарищ полковник, труд писателя адский. Но если б вернули мне прожитые годы и спросили: «Кем бы ты заново хотел стать?» — я бы ответил: «Только писателем, чтобы нести людям большую человеческую правду. Перо в умелых руках — оружие могучее».
В землянку вошел Горелов. Увидел на столе записку и сказал:
— Это, Аркадий Петрович, уже не письмо. Это документ. И вам, товарищ Орлов, лучше его не брать, а просто запомнить. Мало ли что случится в дороге. А здесь — звёзды, да еще указано: «Партизанский лес».
— Как же я об этом не подумал?.. — с досадой произнес Гайдар и разорвал листок.
В сумерках того же дня Аркадий Петрович пришел к домику лесника с Михаилом Ивановичем Швайко и Володей. Гайдар договорился с ними, что они проводят нас, а потом вернутся.
На опушке, недалеко от железной дороги, обнялись.
— Не сердитесь на меня, Александр Дмитриевич, — сказал Гайдар. — Может, я в чем и неправ. Но такой уж у меня характер... Привет Москве. Привет семье. Не забывайте меня. А я вас всегда помнить буду.
Мы отошли на изрядное расстояние, когда услышали: кто-то бежит. Бежал Гайдар. Он опустил руку мне в карман, еще раз обнял и вернулся. В кармане я нашел кожаный его портсигар с махоркой и мундштук.
У поворота я обернулся. Аркадий Петрович стоял, почти сливаясь с деревьями, и махал нам рукой. Мы ответили.
Аркадий Гайдар, «Военная тайна»
Группа Орлова ушла восемнадцатого. В суматохе, вызванной сборами и проводами, в отряде не сразу спохватились, что исчез Александр Погорелов.
С Орловым он не уходил. Да и не было ему в том нужды. На операции его давно уже не посылали. В дозор не ставили, а между тем его все-таки не было.
Последние дни Погорелов вел себя странно: плохо ел, ни с кем почти не разговаривал. Полное лицо его осунулось и стало дряблым, а в глазах появилась тоска.
Если Погорелова окликали, он вздрагивал, словно его заставали всякий раз за дурным делом. А тут еще он стал по вечерам напиваться и среди ночи переполошил весь отряд, подняв стрельбу из винтовки.
— Саша, что с тобой? — спросили, подбежав, товарищи.
