Когда он шел, он думал только взглянуть на лагерь и уйти. Кубдя посмотрел на его так вытянутую вперед голову, словно его хотели сейчас зарезать, напряженную улыбку и сказал:
- Милости просим.
Селезнев увидал учителя и обрадовался.
- Вас-то ведь нам и надо, Николай Осипович.
Учитель улыбнулся еще напряженнее.
- Приказ надо написать. А грамотного человека нету.
- Какой приказ? - спросил Кубдя.
- А вот, что отряд действует и пусть идут кому надо. А наберется больше мобилизуем округу.
Все одобрили. Селезнев достал бумаги. Учитель сел, взялся за перо и робость его исчезла. Он весело взглянул на Кубдю и сказал:
- Что писать-то?
- Пиши, - говорил кратко Селезнев, - по приказу Правительства...
Учитель запротестовал.
- Надо поставить - какого правительства.
- Лешего ли у нас в деревне знают. Им на любое правительство начхать, абы их не трогали. Написал?..
- По приказу правительства, написал.
- Пиши дальше. Объявляется сбор всех желающих... воевать с колчаковскими войсками... пешие и конные... старые и малые... брать с собой обязательно берданку али винтовку... оружия у нас мало... Нет, это не надо! Сами догадаются. Являться на сборный пункт... Во-о!.. Как воинский начальник, чисто! А куда являться - и не знаю.
- На небо, - сказал Беспалых.
Кубдя подумал и вставил:
- Говорим так: первый партизанский отряд Антона Селезнева, - и никаких.
Селезнев запротестовал.
- Нельзя, - сказал Кубдя, - мужик имя любит.
Все согласились, что мужик, действительно, любит имя...
... В деревнях шел слух, что в город приехал из Омска казачий отряд атамана Анненкова. Деревни заволновались. Казаки отличались особенным сладострастием жестокости при подавлении восстаний. Происходило это потому, что в отряды Анненкова и Красильникова записывались все особенно обиженные Советской властью. Атамановцы на погонах носили изображения черепа и двух скрещивающихся костей.
На базарах загромыхали рыдваны, заскрипели телеги - съезжался народ и после базара, у поскотины, за селом долго митинговали. Выступали какие-то ораторы, призывали к восстанию, говорили, что Омск накануне падения, в Славгороде и Павлодаре - Советская власть, и поутру, с котомками и винтовками за плечами видно было на таежных дорогах мужиков, направляющихся к Антону Селезневу.
Город тоже жил тревожно. Говорили, что десятитысячные отряды Антона Селезнева стоят где-то недалеко в тайге и ожидают только удобного случая, чтобы вырезать весь город, за исключением рабочих. На рабочих смотрели с завистью, а начальник уезда капитан Петров часто беседовал с начальником контр-разведки поручиком Малышевым и аресты и расстрелы учащались.
Телеграммы "Рта" сообщали, что красные уже взяли Курган и подступают к Петропавловску, Омск эвакуируется, и, словно подчеркивая эти сообщения жирной красной чертой, ползли по линии железной дороги эшелоны с эвакуируемыми учреждениями и беженцами.
По ночам тайга горела - шли палы и полнеба освещало алое зарево. И при свете этого зарева из низенькой кирпичной тюрьмы выводили за город к одинокой белой цистерне "Нобеля" арестованных крестьян. Крестьяне крестились на горевший оранжевой ленточкой восток, и тогда в них стреляли. И неизвестно было никому, кто их хоронил и где...
В середине июля поехал в тайгу отряд атамана Анненкова. Была это, вернее, часть отряда, две роты с пулеметами при четырех офицерах. Сам атаман со своими главными силами защищал тогда от восставших крестьян Семипалатинск. Солдаты отряда были озлоблены и неудачами на фронте, и тем, что чехи отказались воевать, и тем, что сильнее разгорается восстание и их перевозят из одного места в другое и убивают и заставляют других убивать. Озлобленно они жгли деревни, скирды, пороли и вешали крестьян, а те отплачивали тем, что пристреливали отстававших или поджигали избы с ночевавшими там атамановцами.
