Через час по узким таежным тропам, подпрыгивая на корнях, тянулись в черни ирбитские телеги, трашпанки, коробки. Пищали ребятишки, в коробах гоготала птица, мычали привязанные за рога к телегам на веревках коровы, а мохноногие, пузатые лошаденки все тащили и тащили телеги. Поспевала земляника и пахло ей тихо и сладостно. Как всегда, чуть вершинами шебуршали кедры. А внизу, на далекие версты в тропах ехали люди; плакали и перекликались на разные голоса, как птицы.
Человек триста партизан пошли за обозами, на Золотое озеро; на елани осталось не больше сотни. Ушедшие были вооружены пистонами, дробовиками, а оставшиеся - винтовками. Расставили сторожевые посты, часовых и по тайге секреты. Стали ждать.
- Доволен? - спросил Кубдя у Селезнева. - Али еще скребет?
- Как-нибудь проживем, - ответил Селезнев, ухмыляясь.
- Вот и благословили тебя. Должон доволен быть.
В голосе у Кубди слышилось раздражение.
- Не жалуюсь. А кабы и пожалился - какая польза?
- Будто новрожденный ты, ступить не знашь куды.
Селезнев вскинул взгляд поверх головы Кубди и повел рот вбок.
- Слышал ты, - сказал он смягчающе, - Улея-то в персть легла.
Беспалых одурело подскочил на месте:
- Сожгли?..
- Спалили, - ответил просто Селезнев, вынимая кисет. - Ладно бабу во-время увез. Повесили бы. Озлены они на меня.
- Придут седни.
Селезнев завернул папироску, прытко повел глазами и слегка прикоснулся рукой до Кубди.
- Седни не будут, помяни мое слово. А Улея-то только присказка, притча-то потом будет.
Он разослал шинель на землю.
- Ложись, отдохни.
И, положив свое тело на землю, он углубленным, тягостным голосом проговорил:
- Самое главное - не надо ничему удивляться. А там уже и гнести нечему тебя будет, а, Кубдя? Ты как думаешь?
- Я вот думаю, - сказал Кубдя, - что у нас пулеметов нету, а у них три. Покосят они нас.
- Они укоротят, - с убеждением проговорил Горбулин.
Селезнев сорвал травку и начал ее разглядывать.
- Мала, брат, а так можно брюхо лошади набить, беда! - сказал он с усмешкой. - Ноне травы добрые. Оно, конешно, у кого косилка есть, лучше чем литовкой. А я так морокую, что в кочках-то с машиной не поедешь, Кубдя?
Кубдя тоже ухмыльнулся:
- Не поедешь, Антон Семеныч.
Селезнев утомленно закрыл глаза.
- А и устал я в эти дни. Будто тысчу лет прожил. Ты, Кубдя, хиреть начал.
- Во мне-то и никогда жиру не было.
- Это плохо. Без жиру, как без хлеба. Завсегда запасы надо иметь.
Он прикрыл лицо картузом и крупно зевнул.
- Добро в горе хоть гнусу нету. А-то б заели.
И, чуть-лишь прикрыв глаза, сонно захрапел...
Через два дня, поутру, партизаны встретились с атамановцами у Поневеских ворот. Поперек речки Буи лежит восемь громадных камней. Среди них с плеском и грохотом скачет вода, вскидываясь белыми блестящими лапами кверху. У левого берега вода спокойнее; здесь даже можно проскользнуть на лодке. Вверх дальше по Буе - горы, похожие на киргизские малахаи из зеленого бархата, а внизу речная заливная равнина. Партизаны спускались по реке, а атамановцы поднимались кверху.
Атамановцы растянулись по елани длинной цепью, окопались, поставили два пулемета и начали стрелять. Мужики стреляли по-одиночке, тщательно прицеливаясь и разглядывая, не высунется ли казак. Несколько раз атамановцы вскакивали и с неверными криками: "Ура"! бежали на партизан. Но тотчас же падало несколько убитыми и ранеными; атамановцы опять окапывались и торопливо щелкали затворами. Мужики лежали за кедрами и молчали.
На небольшой елани, слева окруженной потоком, справа - чащой, в которой лежала не стрелявшая вторая рота атамановцев, резали высокие пучки и ярко-синие шпорники пули перестреливавшихся. Людей кусали комары, и тех из атаманцев, которых ранило, пекло солнце, они просили пить. Но пить им никто не давал; всем хотелось убить больше тех мужиков, которые спрятались за кедры и неторопливо метко стреляли.
Так они перестреливались около полутора часов.
Наконец, офицеры устроили совет и приказали наступать, то-есть во что бы то ни стало итти на стрелявших из-за деревьев партизан и перебить их. И хотя бежать в высокой, опутывающей ноги траве, было нельзя, и не было надежды, что партизаны побегут и не будут стрелять, - все же мысль эта никому не показалась дикой, и атамановцы, вместе с офицерами, крича "ура" и стреляя, полезли по траве и по чаще. В раскрытые рты набивалась трава, осыпающая неприятную сухую пыльцу. Рядом как-то немного смешно падали раненые и убитые, - атамановцы же продолжали кричать "ура", стрелять и итти вперед. Из-за кедров все так же помаленьку лениво стреляли мужики, и казалось, что дерутся они не серьезно, а сейчас бросят ружья и выйдут просить мировую.
До кедров осталось не более ста шагов, как вдруг мужики выстрелили разом и закричали:
- Ура-а!..
От крика ли, или от чего другого, но все - и атамановцы, и мужики почувствовали, что кому-то нужно от кого-то бежать. И партизанам захотелось кричать. Они остановились и закричали не своим голосом:
- У-а-а-а...
И, повернув обратно, побежали.
Из-за таежных стволов, на окаемок, выскочили мужики в озямах, в ситцевых рубахах и нестройно заорали:
