Острие царапало кожу, от Рыжего нестерпимо разило перегорелой водкой и потом.
− Что хочешь?.. Убить? − прохрипел Преображенский. − Кто подослал вас? Говори же, сволочь!
− Нас красно подмазали. Не артачься, молись, служивый.
− Сколько заплатили тебе? Я дам больше…
Андрей облизал пересохшие губы. «Ужели помощи не станется? Эх, улита ползет, когда еще подоспеет!»
Варнак злорадно улыбнулся:
− Мое слово волчье. − И будто цвиркнул сквозь зубы бандюжим плевком: − Сдохни!
На счастье Преображенского, рядом со всего маху грохнулся мужик в облезлой шапке. Схватившись руками за сломанный нос, он выл и корчился от боли. Сквозь пальцы бегло капала кровь.
Рыжий поворотился в угляд. Капитан мгновенно сбил ручищу с кортиком в сторону. В следующий миг ярый удар отбросил его противника к стене.
− Жив, служивый? − прогудел низкий бас.
Над Преображенским склонилось покрытое бисером пота, копченое загаром лицо моряка.
Андрей, потирая шею, слабо улыбнулся своему спасителю и стал подниматься. Ему казалось, что даже позвоночник его покрыт багровинами и синяками.
С улицы разнесся двупалый свист, долгий, настоящий разбойничий, от которого кровушка стынет в жилах у запоздалого путника. С пристани ему вдогонку ответил такой же.
Душа капитана заныла. Ему припомнился этот посвист. Без сомнения, он слышал его там, на Змеином Гнезде, когда возился в срубе возле мертвого казака. Но тогда он не придал ему значения, а нынче… Уже при мысли об этом во рту становилось кисло.
Свист послужил сигналом разбойникам. Трое оставшихся в живых заюрили к двери − смекнули, рассыпались, кто куда. Следом за ними, неистово стуча деревяшками, к выходу проворно скакнул и безногий…
Дробь сапог раздалась у самого порога корчмы. Дверь с треском распахнулась − в зал вломились около десятка казаков урядника Щукина, ружья наперевес. Как пить дать, кто-то успел им шепнуть на ухо. Они едва не затоптали культяпого босомыжника. Нищий жалобно завыл и, сотрясая лохмотьями, мохнатым пауком кувыркнулся в сторону.
− Безлапый, а прыткий, пес!
− Держи его за шиворот! Уйдет, паскуда!
− Он заодно с ними! − посыпались возбужденные выкрики пришедших в себя людей.
Один из казачков резво подскочил к калеке и схватил его за липкие патлы. Не тут-то было: заворуй − голова-два-уха − налился вражбой и ну треклятить щукинцев матом. Откуда ни возьмись, в его руке блеснул заточенный штырь. Казак дико вскрикнул и выпустил безногого, схватившись за плечо.
Зал тягуче охнул: по рукаву таможенника расползалось малиновое пятно. Ноги казака подломились, и он неуклюже завалился на руки подоспевших товарищей. Щукин вскинул пистолет.
− Сто-ой! − закричал Андрей. − Не сметь! − и, расталкивая зевак, бросился к уряднику. Но глас его потонул в громе выстрела. «Вот кретин!» − подумал офицер и подождал, покуда Щукин отыскал его выпученными глазами.
Культяпый неподвижно лежал перед ними на спине: руки в стороны, как у распятого, пеньки зубов оскалены в хитрой улыбке. Пуля прошла навылет, прошив грудь.
− Глупо, господин урядник…
− Что-о?! − батально рыкнул Щукин. И продолжил тихо, с какой-то даже ядовитой сладостью в голосе: − Значится, решение мое не разумеете, капитан? У-у, экая досада! И виною-то всему я, дубина стоеросовая, так?
«Конечно, было бы приятнее иметь дело не с господином ослиной породы, но что делать?… Щукин − урядник в числе единственном».
− Именно так и разумею, господин Щукин. Эта рвань, −Андрей Сергеевич указал перчаткой на труп, − была, ежели угодно, единственной нитью в паутине… Впрочем, что теперь воду в ступе толочь?
Он одернул плащ, повернулся и направился к выходу, где стоял рослый моряк в окружении двух благодаривших его барышень.
− Зря торопитесь, господин капитан! Я попрошу вас чуток задержаться для дачи показаний. И вас тоже! − урядник ткнул узловатым пальцем в сторону троицы, стоявшей у дверей. − У Щукина всё лыко в строку! Не вздумайте ерепениться, господин капитан. Враз крылья сломаю и − в острог. Вы знаете, я могу!
− Ежели б могли, уже сладили, − парировал Андрей, но спорить не стал: глупо, да и смешно.
Меж тем корчма опустела.
И вновь никто не обратил внимания, когда и как исчез человек в потрепанной голландской шляпе.
Была суббота. На заднем дворе дома Преображенского весело позвякивал топор. Денщик ловко разваливал сухие, белые, как липовый мед, березовые чурки. Колоть их было одно удовольствие: ни сучка, ни задоринки. В господском доме старик уже неделю оставался за хозяина.
Андрей Сергеевич днями и ночами пропадал на «Северном Орле». Мало отметить, что капитан охоче взялся за дело: такая крепкая радость клокотала в нем, что сон к черту летел, а с первыми криками чаек, стряхнув короткое забытьё, он распахивал решетчатые оконца каюты и всей грудью вбирал соленый, влажистый воздух моря.
«И какой бес занес его на край света?» − за перекуром задавал сам себе вопросы Палыч; и после двух-трех сладких затяжек сам же и отвечал: «Нет, не ради звонкой монеты, не та порода… и насчет любви разной − враки! У-у, тутось дело хитрое, нежное… Ради славы он, сокол, убивается, что пуще всяких богатств!»
