Первая пятерка, изжаленная штыками, вогналась на эшафот. Смертникам раздали свечи зеленого воска. Запалили. Пламя дрожало в руках, покуда ожидали святейшего указа о помиловании. Надежды рухнули, начался обряд смертной казни. Рябой пресвитер129, сменивший его преосвященство, отпускал грехи, страстно обращаясь к Господу. Жандармы содрали лохмотья с несчастных; полуголые тела с дроковой веревкой на шее, лихорадочный блеск воспаленных глаз, стон падающих на колени, взлетающая над головами зеркальная полоса стали…
Площадь тяжело ахала всякий раз, точно волна, разбивавшаяся о берег… Палач рубил красиво: хэкнув, что дровосек, он опускал меч. После такого удара голова не катилась, не прыгала кочаном. Не шелохнувшись, она оставалась на помосте, а бритоголовый кат130 подхватывал ее за волосы и, показав ревущей толпе, швырял в большую корзину. Кровь фыркала из рассеченной плоти, и зеленый каскад мух звенел над ней.
Конвой щелкнул ключами, сбрасывая железа − следующая пятерка с тупой обреченностью проскрипела на эшафот. Два негра, беглых раба в замызганных штанах из парусины, краснокожий старик с волосами белее снега, что неровными концами касались морщинистого живота, и два мексиканца, один из которых походил на спелую грушу, −оба в расшитых шелком цветастых жилетах, дырявых сомбреро и кожаных сапогах. Тихо было, тяжисто дышали, покуда пресвитер торжественно подносил распятие к губам. На кончике его носа восседало пенсне в серебряной оправе с выгоревшими разноцветными шнурками, которое, судя по всему, доставляло владельцу большое неудобство.
Крест коснулся замыкающего, когда грянуло зверино-бунтарское: «Режь испанских собак!»
Один из гамбусино131, что повыше, стремительно скакнул вперед и без размаха, снизу, насадил на кулак живот пресвитера; другим ударом он подцепил подбородок. Голова священника кукольно болтнулась в сторону, зубы ляскнули, камилавка132 закружилась опавшим листом, по-девичьи стыдливо обнажив розовую тонзуру. Осиротевший крест ловко подхватила рука краснокожего. Индеец махом всадил его в череп ошеломленного сержанта. Тот стоял еще мгновение с торчащим, как рог во лбу, крестом. Агат зрачков взорвался ядрами в его глазах; не издав и стона, он рухнул, сшибая с ног краснокожего старика, молодой и смазливый, разбросанный и немой.
Конвой не хотел верить глазам. Секунду казалось − время замерло; противостояние задрожало на незримых весах, когда отчаянным ором взвихрился клич повстанцев, ринувшихся на смерть. Громадный негр, путаясь в цепях, разом вскочил на помост. Вырванный из рук палача меч вспорол ослепительным вензелем небо − толпа откликнулась истошью…
Бритая голова слетела с окутанных в багряную епанчу плеч и кувыркнулась с разверстым ртом. А на ее месте торчало что-то пугающее, жуткое… И в этом хлещущем, сыром и алом гремел повстанческий вызов. Был он и в корчащихся в агонии изрубленных телах, и в ужасе несметной толпы, и в небесах, и в солнце; верилось, что вызову этому суждено вскоре затопить всё и всюду.
Запоздалый залп конвоиров охлестнул кандальников, но безумства пресечь не смог, резня взялась сцепная. Хлынул народ кто куда. Затрещали фургоны и кости упавших…
Вспугнутый жеребец майора взвился на дыбы.
− Мигель! Фернандо! К черту из этого ада!
Умело справляясь с иноходцем, Диего указал перчаткой в сторону одной из улиц, отходящих от площади. Хлысты телохранителей жгуче защелкали, загуляли по спинам бегущих, расчищая дорогу своему господину. А от католического собора, где некогда в небо устремлялись ступени зиккурата ацтеков Теокальи, уже бежали солдаты. Двести королевских стрелков с подсумками, набитыми свинцом.
Четверть часа спустя подсумки были пусты. Желтые кивера испанской короны встали бивуаком под бронзовым навесом копыт боевого коня Карла IV. В ту ночь не слышалось перезвона гитар, не слышалось плясок и смеха. Угрюмая, она не ласкала взор алмазной россыпью звезд.
Стремнина людского водоворота отнесла отряд андалузца на два квартала от цели − дворца вице-королей. Из толчеи они вырвались, как гончие после лютой травли. Затекшие в стременах ноги корежила судорожь −сказывалась недельная скачка от Веракруса133. Стомленные кони пряли ушами, то и дело с вялой рысцы переходя на тяжелую ступь. Голодные и изнуканные, они раз за разом упрямо тянулись к цветникам, скусывая на ходу изумрудную зелень.
Четверка всадников нырнула в узь проулка. Глухие, без окон стены, обитые пышным покровом вездесущего хмеля, дышали хладом. Прихотливая улочка сделала очередной поворот, когда на путников сломя голову наскочил запыхавшийся малый. Пестрая жилетка на миг замерла, дрогнув плечами; черные сливы глаз забегали по молчаливой преграде.
− Эй, у тебя знакомая рожа, толстяк. Похоже, я тебя знаю? − великан Фернандо подмигнул взъерошенному гамбусино.
− Возможно. Меня здесь всякая собака знает, − беглец пырнул недоверчивым взглядом испанцев.
