Несколько крупных серебристых рыб взвилось в воздух из-под весел и, описав длинную кривую, с шумом упало в воду далеко за кормой. Внезапно Анад вцепился в снасть и закричал:
- На помощь!
Астарт увидел у самой поверхности светлое брюхо небольшой акулы: она только что заглотила рыбешку на крючке и раздумывала, что делать дальше.
- Ненавижу этих тварей, - сказал кормчий, - мне всегда кажется, что они улыбаются.
Курносое рыло акулы и на самом деле словно расплылось в хищной улыбке.
Анад и Мекал с азартом тянули снасть. Матросы и гребцы оживились, кто подбадривал, кто острил. Но акула перекусила снасть, и оба рыболова врезались в противоположный борт. Гребцы, хохоча, повалились со своих скамей. Рутуб обхватил свой барабан и странно квакал, сотрясаясь при каждом звуке. Веселье перекинулось на трирему Альбатроса, и вскоре гоготала вся эскадра. Когда все успокоились, с последнего корабля запоздало донесся одинокий ослиный крик: то смеялся кормчий Шаркар по прозвищу Дубина.
Саркатр вполголоса напевал, прислонившись к мачте, полузакрыв глаза.
- Тоска! - вдруг сказал Саркатр и поднялся на ноги.
Глухо гремел барабан Рутуба.
- Спой что-нибудь повеселей, - сказал Агенор.
Саркатр подошел к площадке кормчего и сел на широкую ступеньку лестницы.
- Сердце ноет, проклятье берега... И веселье на ум не идет.
Этот пожилой мужчина с непривычными к работе руками очень интересовал Астарта.
- Саркатр, - сказал он, - почему ты здесь, ведь труд морехода тебе незнаком?
- Ты хотел сказать "непосилен"? - Саркатр внимательно посмотрел на Астарта.
- Я всю свою жизнь провел рядом с большой арфой. - Он старательно отер пот с лица. - Наверное, с самой большой арфой Ханаана. Может, слышал: у правителя Акко был самый крупный оркестр на всем побережье. Нас приезжали послушать ученые люди и ценители прекрасного со всей Палестины. Я сочинял музыку...
Он замолк, углубившись в воспоминания, и вдруг воскликнул:
- Как сильные любят чтобы их прославляли! Нам разрешались только хвалебные гимны, но все мы хотели петь и играть совсем другое. Я все бросил и поехал по свету. Побывал в Карфагене, Гиппо-Зарите, Саисе - везде царствует тяжеловесный гимн. Недаром же сейчас в таком ходу песни, прочитанные на древних египетских папирусах и шумерских глиняных табличках. Сегодня человеку не хватает чувства. А древние умели чувствовать. О эти хвалебные гимны! Меня тошнит от них, выворачивает все внутренности, как при качке в море. Я не знал, что делать. Без музыки жить - немыслимо, вернуться ко двору - вдвойне немыслимо. Чем бы все кончилось, не знаю. Но появился адон Агенор. Поэтому я здесь.
- Слышал я песни из древних папирусов, - Астарт задумчиво смотрел вдаль, - их пела жрица... Они были слаще вина...
- А как боролся правитель Акко с этими песнями из папирусов! Но песня все равно пробилась. Смотришь, идет какой-нибудь пахарь за сохой и мурлычет древний напев, считая его своим, деревенским. Старинные мелодии Египта и Шумера можно победить, лишь создав нечто лучшее. Это при дворе-то создать?
- Я рад, что мы на одном корабле.
Рутуб перевернул большие песочные часы и провозгласил:
- Сме-на-а!
Хотя Ораз был здоров, как кашалот в расцвете сил, он то и дело обнаруживал у себя то подозрительный прыщ, то опасные колики под ложечкой, то ужасные знаки на ногтях, предвещающие, как известно, скорую мучительную смерть. Ахтой добавлял: у жреца Мелькарта что-то непонятное творится с печенью и сердце пошаливает. И предупреждал, чтобы Ораз не ел помногу и не высовывал нос на палубу, иначе заросший шрам на боку от меча Астарта неминуемо разойдется. Ахтой боялся за своего друга и старался как можно на больший срок приковать жреца к тюфяку из морской травы.
- Если ты меня дурачишь, краснокожий, я тебе выпущу кишки, пригрозил жрец, когда на стоянке в первой же сабейской гавани Ахтой запретил ему подниматься на ноги.
- Еще одно слово, и ищи себе другого лекаря, - сказал Ахтой, собираясь сойти на берег, - пусть тебя лечит Болтун, он как будто умеет дергать зубы домашним животным.
Ораз промолчал.
Сабейская гавань, приютившаяся за пустынными островками, была очень мелководной: корабли едва не бороздили дно. По берегу протянулась цепочка глиняных строений с плоскими и с куполообразными крышами. Местные жители отдаленно напоминали египтян медно-красным цветом кожи, правильными чертами удлиненного лица. Толстые губы и вьющиеся волосы роднили их с чернокожими ливийцами. Их женщина носили длинные полотняные рубахи-декольте с неприкрытой правой грудью - такая одежда была обычной для женщин Египта.
В стороне от них с важностью истинных хозяев стояло несколько более светлых по цвету кожи сабеев с длинными тонкими копьями и короткими мечами. На сабеях были широкие юбки, перехваченные узлами у щиколоток. На головах - медные каски, тюрбаны, цветные платки.
Альбатрос вступил в переговоры с сабеями на их родном языке. Те согласились продать питьевую воду, если хананеи заплатят дань мукаррибу далекой Сабеи и купить сотню чернокожих рабов. Дань мукаррибу заплатили, от рабов отказались. Сабеяне отказались продать воду.
