Белая дымка курилась над штабелями рельсошпальных решёток, бытовками и настоящими вагонами, готовыми двинуться в путь по свистку проводника, а чуть дальше, превращаясь в молоко, омывала угловатые бутыли фабричных корпусов, красно-белые трубы и усечённые пирамиды башенных вышек, заливала низины, овраги, окопы и кратеры, скальные образования, имитирующие инопланетный пейзаж.
Смеркалось. Закат отгорел своё, небо подёрнулось пеплом, в окнах окрестных домов запрыгали неоновые отблески молний. Напрягая шею, Хаген силился заметить хоть что-то живое. Может быть, женщину, подарившую ему письмо. Само письмо тихо жалось к уголкам его сердца, таясь и вздрагивая от резких движений.
Кальт что-то пробормотал, хрипя и исходя жаром как паровой котел. Прислушавшись, Хаген разобрал:
— Фикция… Ничего твёрдого… Но я уловил принцип. Да.
Он пошатнулся, пьяно вильнул, нарушая линейную строгость кровавой разметки.
Хагена тоже болтануло в сторону. «Как дерьмо в проруби, — непременно подсказал бы Мориц, Поразительный Человек-Факел. — Как что-то в чём-то с приподвесом. А, счастливчик-свинопас? Как табачный харчок в офицерском харче. Трынды-шлынды в манде-баланде. Плавки на флагштоке. Как…»
— Ничего, — сказал Кальт. — Не плачьте, Йорген. Я же не плачу.
***
Кто-то опять тасовал карты.
«Не моё, — открестился Ленц. Его лицо напоминало прожжённый коврик: сквозь излохмаченные мясные волокна просвечивала зубная эмаль в пятнах мазута. — Ещё немного, и от меня останутся только зубы. Безотходное производство». «Ну, что ты такое говоришь!» — возразил шокированный Хаген. «Поверь мне, — настаивал Ленц. — Всё идёт в дело. Даже самый последний сор, пыль, дрянь… Даже ты». Белый коридор уводил круто вниз, но было уже поздно, гасли выдохшиеся за день лампы, и только наглый жёлтый софит никак не желал уняться: торчал на небе, как приклеенный, притягивая Знаки.
Притягивая внимание Территории.
Пока он был в отключке, иней склеил ресницы. И положение тела разительно изменилось: он больше не ощущал давления на живот и пульсации крови в висках, зато лопатки упирались в упругую, живую преграду, а горячий обруч, обвившийся вокруг груди и пережатых, затёкших рук, не давал упасть вперёд и, определённо, был частью той тикающей силы, что раз за разом вытягивала из колоды сезонную карту «Айсцайт».
— Мы возвращаемся, — тихо сказал Кальт. — Вы задолжали мне, техник. Будет разбор полётов. Я не простил. Но потом. Всё потом. Можете идти? Потому что я… уже…
Его опять мотнуло, а вместе с ним и Хагена, сиамского близнеца.
— …слегка не в форме. Батарейки сели. Ха! Сядут тут, вашими молитвами.
С трудом дотащившись до ближайшего дома, он рухнул на ступени крыльца, засыпанные свежевыпавшим снегом. Этот ближайший дом был, по сути, и единственным, все остальные постройки оказались обманками, грубой подделкой из раскрашенной фанеры. Хаген стоял, наклонившись, опираясь на собственные колени, как двухсотлетний дед, и глядел на потрясающее упрямство доктора Зимы.
— Вы ранены.
— Если мы доберёмся до лаборатории, я вскрою вам мозг, — одышливо пообещал Кальт. — Никакой больше доброй воли. Хватит, поплясали! Я докопаюсь до истины. Чего бы вам это не стоило. Поняли?
— Да.
— У вас там что? Рогатка? Заряжена?
— Да.
— Да, — с отвращением передразнил его Кальт, прикрывая глаза. Подождал и спросил: — Ну?
— Что?
— Ничего. Всё жду, когда вы выпалите себе в коленную чашечку. Феноменальный идиот! Помогите мне подняться.
Опять сцепившись боками, они встали, жмурясь, когда ветер с размаху кидал в лицо пригоршни колких ледяных игл. Хаген не чувствовал ног. Последовательно вспоминая и находя у себя все симптомы обморожения, он пришёл к неутешительному выводу, что пальцы придётся ампутировать. Может быть, даже стопы.
— А, — выдохнул Кальт. — Вот оно…
Он выпрямился, подбоченился и сделался похож на всех оловянных солдатиков сразу.
Территория наступала спереди и с флангов, грохочущей снежной бурей, обледеневшей панцердивизией и призрачными ртутными отрядами, странными боевыми машинами, похожими на шагающие бронированные экскаваторы. Сначала Хаген услышал знакомый вой сирены, и лишь потом накатилась лязгающая, скворчащая, скрежещущая волна, ударила по барабанным перепонкам и выбила дух-ох-ах-ух… Столбы яркого алого света вонзились в небо, рассыпались фейерверком и обагрили горизонт.
«Нас просто сомнёт!» — понял Хаген, захлебнувшись метельной кашей. Он думал, что выгорел, выдохся, исчерпался до донышка, но в теле открылись потайные люки и неприкосновенный запас адреналина хлынул в кровь, заставляя поршни суматошно молотить по сердечным клапанам.
Доктор Зима что-то крикнул. Слова его были поглощены треском, но это не имело значения. Рука нырнула в карман и вынула шарик. Вспыхивающую головоломку, неотъемлемый атрибут кабинета-морозильника.
Присев и как-то по особому перекрутившись, Кальт метнул головоломку навстречу наступающим ордам. Не дожидаясь результата, развернулся и побежал, волоча Хагена за собой.
Бдыщ-та-дамм!
