— Нет! — возразил Хаген. Он чувствовал себя способным дать отпор, но от пережитого потрясения мысли смешались как кусочки одноцветного паззла, с трудом стыкуясь друг с другом. В здешней версии морозильника кресло-сугроб располагалось ближе к двери. Ускорившись, можно преодолеть этот незначительный промежуток за считанные мгновения. Только бы не поскользнуться. Он воочию увидел траекторию своего перемещения — красный пунктир из пункта «1» в пункт «2».
«Так чего ты ждёшь, дурила? — саркастически осведомился внутренний голос. — Не спи — отморозишь уши. Хоп-хоп! Он вырвет тебе сердце и расплющит яйца. Веришь?»
Но вместо того, чтобы воспользоваться шансом поймать за хвост ускользающие мгновения, он оцепенело следил за приближением обезумевшего доктора и дождался — скрюченная кисть протянулась к нему, приглашая на танец. Вторая рука — рука фокусника — показала пустую ладонь. Со скупыми линиями, образующими птичий следок «лебен-рун», и выводными клеммами электрошокера.
***
Зингшпиль близился к концу.
Хаген чувствовал панику, но как-то смазанно, отстранённо, будто самая сокровенная его часть восседала среди призрачных зрителей, в покое и относительной безопасности. Гораздо более пронзительным чувством была резь в переполненном мочевом пузыре. И, конечно, холод, дикий холод, обжигающий кожу и заставляющий зубы выбивать чечётку.
Ища способы уклониться от электрического рукопожатия, он сменил положение, зашуршав пузырчатой плёнкой, покрывающей кресло, и вдруг сердце встрепенулось: он услышал шорох и осторожный свист открывающейся двери. Кто-то заглядывал в кабинет, исподволь, украдкой оценивая происходящее.
— Занят! — раздражённо бросил Кальт. — Было же сказано — не беспокоить!
Дверь поспешно закрылась. А потом открылась вновь.
— Прошу прощения!
Барабанная дробь каблучков прозвучала победно и громко, как сигнал к наступлению. Всё замерло, подвисло в полёте, даже доктор Зима приостановил своё механическое, неумолимое движение, выпрямил спину и обернулся, встречая незваную гостью.
Встречая коллегу.
По-видимому, она явилась прямо из стерильной зоны. Её белоснежный халатик благоухал той же озоновой свежестью, что присутствовала в дыхании Кальта, но без привкуса дымной горечи, без характерного запаха горелой проводки, возникающего при оплавлении изоляции.
— Айзек, — нежно сказала Тоте. — Только взгляните на себя. Ну на что же вы похожи?
Кальт задумался. Его перекошенное лицо матово блестело, покрытое бурой, не успевающей подсохнуть коркой. Кровь по-прежнему сочилась из ноздрей, но уже не хлестала сплошной струёй, хотя общее впечатление было ужасающим.
— На то, что вам всем нужно. Нет?
— Да. Но немножко… грязненькое. Дайте я вас почищу.
Мелкими кошачьими шажками она приблизилась к нему и, встав на цыпочки, взмолилась:
— Вы слишком высокий. Мне неудобно.
Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, потом доктор Зима усмехнулся и тяжело опустился на колени.
— К вашим услугам, драгоценная фрау.
Хаген почувствовал приступ головокружения. В висках стучало, словно кто-то отбойным молотком пробивал отверстие, чтобы стравить пар, накопившийся в черепной коробке. Толстое аквариумное стекло искажало действительность, меняя пропорции так, что близкие предметы виделись удалёнными и наоборот. Ничего твёрдого.
— Юр-ген, — строго сказала Тоте. — Вам лучше перенести совещание. Доктор немного устал и нуждается в отдыхе. Он примет вас через пару-тройку часов. А ещё лучше завтра утром. У вас есть возражения?
— Нет, — выдохнул Хаген. — Конечно, нет.
Не чувствуя онемевшего тела, он всё же моментально сгруппировался и выпрыгнул из кресла, ловя проблеск улыбки, алой и острой, как серп убывающего месяца. Отпущен. Пойман — и спасён. Боже мой! Но вместо того, чтобы ускориться, преодолевая последние дюймы до желанной свободы, он медлил и уже у самого порога обернулся — и успел заметить всполох торжества в прищуренных янтарных глазах…
успел увидеть…
…как сонное безразличие на лице Кальта сменяется растерянностью человека, вырванного из плавного течения мыслей взвизгом шин и скрежетом тормозных колодок и внезапно обнаружившего себя в центре оживлённой магистрали. Трезвеющий взгляд наполнился тревогой, метнулся туда-сюда, зацепил Хагена, окаменевшего игрока в «замри-отомри».
Кукловод нахмурился. Вскинул голову и зашевелился, собираясь встать, задать вопрос, осведомиться, что, чёрт возьми, происходит. Собираясь прекратить всё это и тщательнейшим образом разобраться — разобраться во всём…
Но опоздал.
Тоте обвила его шею руками и поцеловала.
Зрительный зал пустовал по одной простой причине: все зрители толпились в фойе.
